rosso nero rosa

      Он не видел его с начала этой войны. Не видел, но прекрасно знал, что случилось. Узнал об этом, когда вышел из тюрьмы. Видел счастливое лицо Ацуши, что при одном вопросе о Куникиде и произошедшем поник, выкладывая всё, как есть. Всё, как ему тогда рассказали Йосано, Танидзаки и Кенджи. Как один из Ищеек разрезал блокнот, как другой практически его сломал, как будучи уже на вертолёте Доппо возложил на Танидзаки свои обязанности и спрыгнул, подрывая себя гранатой, чтобы спасти остальных. Он рассказывал, как встретил его тогда и вроде бы ничего, но рук у него уже не было, а вместо них лишь обрубки, перебинтованные марлей. Пусть Йосано и вылечила его тогда, но свой след на их идеальном коллеге это определённо оставило.       Дазай слушал. Слушал, чувствуя, как сердце в груди его больно сжимается, дыхание перекрывается, а взгляд пустеет. Осаму не знает, что он испытал в тот момент, но чётко понял, что выскажет в лицо Куникиды всё, что думает. Выскажет ему, какой он идиот, раз решил так сделать, ставя на кон собственную жизнь.       Страх. Мысль о том, что Доппо могло не стать. Замешкайся бы он на минуту, пролетев мимо, он бы просто разбился. Нет, Куникида бы не допустил этого, он знал о всех рисках и будучи уже изрядно потрёпанным всё равно пустился вниз, следуя своим идеалам, сломить которые никому так и не удалось.       Тревога. Что с ним было дальше? Что с ним было в госпитале Ищеек? Явно ничего хорошего. И даже там Доппо не пошёл на уступки. Даже там, оставшись один на один со своими страхами и осознанием, что всё может быть закончено, он не сдался. Боялся, сомневался, кричал, рыдал, но сдаться не посмел. Так гласили его идеалы.       Гордость? Скорее это что-то похожее на восхищение. Дазай никогда не придерживался идеалов, да что уж там, он их не имел. И не имел понятия о том, сколько приходится прикладывать сил, как физических, так и моральных ради того, чтобы держать их на плаву. Куникида сильный человек, наверное, наисильнейший из тех, кого он знает. Его нормы морали, его принципы и идеалы всегда при нём, он всегда им следует, даже тогда, когда закрадываются сомнения, когда разгрызают его на части, он противостоит всему этому, просто потому что он такой — Куникида Доппо.       Успокоение… Знание того, что всё закончилось и что более его очкарику ничего не угрожает. Пусть и дальше строит свой путь, идёт к своей цели, широко расправив плечи, без сомнений и страха встречая трудности и справляясь с ними. Он многое пережил, многое осознал и Дазаю не терпится увидеть его. Искренне хочется.       И все эти эмоции с головой захлёстывают Осаму, что уже не слушает Ацуши, а просто молча стоит перед ним и думает, думает, думает, стараясь справиться с этим несдержанным потоком чувств. Руки пробивает тремор и они поспешно прячутся в рукава пальто подальше от чужих глаз, а сам Дазай, улыбнувшись, благодарит Ацуши и, развернувшись на носках, ретируется, бросив на последок простое — «Я в кафе».       Он не идёт туда. Сегодня Куникиду уже не встретить, они с директором весь день в разъездах, решая насущные дела и проблемы агентства, пока младшие его сотрудники работают в их офисе. Дазаю там делать нечего, потому он просто разгуливает по городу. Тут за углом есть небольшой магазин, где Доппо покупал им прохладную воду в жару, а двумя кварталами западнее они накрыли шайку наркодиллеров. В том цветочном, что в пятнадцати минутах ходьбы от агентства Дазай купил белую розу и всучил её своему коллеге, на что тот недовольно поворчал, но от подарка не отказался. Белая роза — чистота, невинность, совершенство, это всё действительно подходит Куникиде. Сам Осаму особо не интересовался этим лже-языком, но если так, то он готов подарить ещё не один цветок или даже букет своему другу, лишь бы видеть эту мимолётную улыбку на чужом лице, которая действительно запала в душу, хоть он и отрицал это до последнего. И ведь Дазай так и не знает, что этот цветок простоял у идеалиста дома до безумного долго, пока совсем не завял. Доппо лишь тяжело выдохнул тогда перед тем, как выбросить его, гоняя в голове мысль о том, что можно было бы вырастить небольшой кустик белых роз. К слову, совсем скоро на окне расцветут эти самые белые бутоны.       Если идти дальше по улице, то можно выйти к порту, в котором случалось тоже не мало приключений: перестрелки, драки, взрывы, стычки. И всё вместе. Осаму улыбался, когда Доппо, отчитывая его за безрассудство и неосторожность, забинтовывал полученные раны, игнорируя свои. Дазай не забудет, как оттаскивал идеалиста в укромное место на своих плечах, когда тот потерял сознание, и как терпеливо ждал чужого пробуждения, поглаживая светлые волосы. Столько раз они оба были на грани смерти, столько раз спасались и спасали, и сколько раз сердце болезненно выло при виде чужой крови, боли и дрожи. Казалось, это обычное волнение за коллегу, за товарища, друга, но Доппо был единственным, за кого Дазай действительно волновался. Знал, что тот справится, вернётся в агентство, но всё равно переживал. И эту стыдливую правду Осаму долго не хотел принимать.       Дазай бездумно блуждает по городу, раз за разом куда-то сворачивая и вспоминая: тут они выпивали после особо тяжёлых, но успешных заданий, там баня, в которой они были всем агентством, а по той дороге ехали на первое задание Дазая. Тучи над головой сгущаются, но начинающийся дождь не пугает. Он не сможет смыть тех воспоминаний и вымыть их из чужого сердца. Куникиду ему оттуда тоже не смыть.       Нет, Осаму больше не может, слишком извёлся. Моросящий дождик как будто нашёптывает Дазаю на ухо его маршрут, которым парень идёт. Тут поворот, тут два дома и снова поворот, а дальше уже знакомое место, в котором он был лишь единожды пару лет назад.       Он доходит до дома, проходит дальше, ступая на лестницу, что точно приведёт его к нужной двери. Может он зря всё это затеял? Но отступать уже поздно, когда после нескольких ударов в дверь, она открывается и перед Дазаем появляется его идеал.       — Дазай? Ты время видел? Что-то случилось? — Доппо не то отчитывает, не то действительно думает, что с Дазаем что-то не так, кто его знает. Осаму молчит, немного опустив голову, а на лице дурацкая улыбка.       — Я рад тебя видеть, Доппо… — Дазай делает один шаг вперёд и утыкается лбом в тёплое плечо Куникиды, что так и стоит в ступоре, видимо, уже не надеясь услышать нормальный ответ, который всё объяснит. Он и не особо сейчас нужен.       — Я тоже рад тебя видеть, Осаму. — Куникида толкает дверь до щелчка и только потом позволяет себе тяжело вздохнуть и обнять Дазая, уже ничего не спрашивая. Это их первая встреча после столь долгой и болезненной разлуки. И Куникида действительно рад видеть Осаму. Он обнимает промокшего парня, чувствуя чужие руки на своей спине, что сильной хваткой вцепляются в футболку, и горячее дыхание в районе ключиц, что так приятно обжигает кожу и позволяет наконец расслабиться, прикрыв глаза.       Времени прошло действительно достаточно, но их отношения всегда оставались тёплыми, сколько бы Дазай Куникиду не бесил, не выводил из себя, не мешал, Доппо всё ему прощал. И сейчас не нужно никаких слов, когда весь мир сужается до человека напротив. Когда весь твой мир — тот, кого ты так крепко сейчас обнимаешь. Плевать на всё произошедшее, плевать на всё недосказанное, всё это — прошлое. Не плевать только на…       — Раздевайся, проходи на кухню, я принесу тебе сменную одежду.       — Вот умеешь ты момент испортить, Куникида. Время идёт, а ты совсем не меняешься. — бубнит Осаму с какой-то неловкой усмешкой, потираясь щекой о чужую грудь, кажется, только крепче обнимая Куникиду.       — Ты тоже не меняешься, Дазай. Помнится мне, не первый ты раз вваливаешься ко мне в квартиру промокший, продрогший и… — Доппо чуть отстраняется, оглядывает Осаму и только потом договаривает, — А, нет, в этот раз ты избавил меня от оказания срочной медицинской помощи. — Дазай смотрит на оценивающий и такой… Тёплый взгляд серо-зелёных глаз, что он просто не может устоять, виновато улыбается, немного опуская голову, как провинившийся ребёнок перед своим родителем.       — Иди на кухню, Осаму, я сейчас подойду. — Дазай вздыхает, смотря на уходящего в комнату Куникиду. Он не зол на него и никогда не был. Простил. Простил за все переживания и убитые нервы в тот день, когда Осаму пришёл к нему ровно как и сейчас, улыбнулся, неловко переминаясь с ноги на ногу, пока по рукам его стекала кровь. Куникида сначала подумал, что он кого-то убил и почти не удивился, пока до светлой головы не дошло, что единственный, кого Дазай пытался убить — самого себя.       В тот вечер было обронено много бранных слов. Доппо чуть ли не за шкирку завёл, почти что затолкал на кухню Дазая, усаживая на стул, пока сам он искал аптечку. Осаму молчал и даже не думал сопротивляться: просто смиренно сидел, глядя на то, как алые капли падают и разбиваются о пол. До ужаса спокойным взглядом следил за тем, как Доппо суетится, доверял свои руки, когда тот задирал рукава, шипел и мычал, дрожа и плача от боли, пока раны поливали перекисью и зажимали ватой, обрабатывая. Опустевшими глазами смотрел, как бинт ложится на истерзанную кожу, стягивая глубокие порезы, пока сам Дазай лежит на плече Куникиды, что сел напротив для своего же удобства.       — Стоит ли мне спрашивать об этом? — серьёзный голос прерывает застоявшуюся на кухне тишину и тяжёлыми мыслями оседает где-то в кудрявой голове, давит на череп, отдаваясь тихими отголосками. Дазай молчит, сглатывает, понимая, что ответить ему толком нечего. Всё произошло слишком быстро и спонтанно. Чего он хотел в тот момент, шатаясь по улицам во время своего пути к Куникиде, чего искал? Одному только Богу известно.       — Нет. — коротко отвечает Осаму, так и не двигаясь, лёжа щекой на плече Куникиды, пока у локтя завязывается аккуратный бантик, фиксируя бинт. Дазай мог бы и сам всё это обработать, завязать бинты, но почему-то тогда он сорвался, приходя в подобном состоянии к Куникиде. Зачем? Сложный вопрос, ответа на который нет, есть только чувство успокоения, наполняющее тяжело вздымающуюся грудь. Так почему сейчас нет того же спокойствия?       Дазай сидит на том же месте за столом в углу кухни, пока Доппо находится в другой комнате. Ничего с того раза не изменилось, разве что на окне появился горшок с каким-то цветком, который в скором времени должен уже зацвести, и именно он забирает половину внимания Дазая. Куникида не слыл пристрастием к садовничеству, так почему сейчас решил что-то вырастить? И что это за «что-то»?       Его столько раз пытались сломать, убить в нём это стремление и рвение к идеальному и, порой казалось, что Куникида действительно висит на волоске, чтобы не сорваться и не сгореть в собственном пламени, пылающем изнутри. Не сгорел. Потухал, но разгорался вновь и вновь, перерождался словно Феникс, гордо поднимая голову вверх. Он готов гореть, готов сгорать и возрождаться вновь, потому что его идеалы не сгорят никогда.       — Дазай, — Осаму поворачивается, смотря на Доппо, появившегося в проходе, — футболка, штаны. Могу предложить ещё и кофту. — аккуратную стопку вещей протягивают Дазаю, на что тот легко улыбается, поднимаясь с места.       — Спасибо. — он забирает вещи и уходит в ванную комнату. Снова ничего не меняется. Небольшая комната, светлая плитка, идеально чистое зеркало и аккуратно расставленные разные флаконы и бутылки. Идеальная чистота. Дазай много времени не тратит на то, чтобы переодеться, сложить свои вещи и оставить там, рядом с батареей, чтобы высохли. Осаму выходит из ванной комнаты, неспешно проходит на кухню и смотрит на плечи и спину Доппо, что заваривает им чай. Взгляд цепляется за длинный светлый хвост, что покоится между лопаток. Он стал короче и некоторые пряди слишком неровные — обгорели при взрыве. Дазай едва хмурится, присаживаясь и вновь чувствуя этот разворачивающийся внутри него ком какой-то жалости и волнения. Непривычно и отвратительно.       — Три ложки сахара. — Осаму поднимает карие глаза на кружку и смотрит как заворожённый. Он помнит. Помнит такую мелочь и не пренебрегает ей.       — Спасибо, Куникида. — Дазай неловко улыбается, обхватывая стенки кружки замёрзшими руками, чувствуя табун мурашек, бегущий по телу от прилива тепла. Приятно.       — Голодный? — Доппо делает глоток, в отличие от Осаму сладкий чай он не переносит, терпеть его не может, и едва ли понимает, как Дазай может пить подобное, однако не возникает, не пытается как-то доказать, что вкус чая за всей этой сладостью теряется, а наоборот добавляет эти три ложки, перемешивает, каждый раз вспоминая, как Дазай в первый такой визит высыпал, по скромным меркам идеалиста, чуть ли не полсахарницы.       — А есть что предложить? — глупый вопрос. Доппо не пренебрегает едой, всегда готовит и готовит ужасно вкусно, так что и спрашивать не стоило, однако чувство неловкости заставляет усмехнуться и сказать это.       — Рис с рыбой. — Куникида поправляет очки, рассматривая Дазая перед собой, что выглядит сейчас больно подавлено. Он не будет гадать, знает, что не поймёт, заплутает в этих дебрях, но он готов просто принять, помочь, позаботиться о своём друге…       — Не утруждайся, Куникида. Я не голоден. — живот предательски сворачивается, но аппетита нет никакого, его отгоняет весь этот дёготь, стекающий по внутренностям, что тревожит и отравляет душу. И сделать с этим абсолютно ничего нельзя.       Доппо молчит, изучающе смотрит на Осаму, что, опустив голову, смотрит на чай в кружке, стенки которой он так сжимает в надежде получить толику тепла. А взгляд слишком болезненный, больной, отравленный чем-то. Доппо лишь тяжело вздыхает, поднимается с места, беря из шкафа тарелку, на которой вскоре оказывается рис и кусочек рыбы. Звук работающей микроволновки, противный писк и тарелка уже стоит перед носом Дазая, который даже противиться больше не собирается.       — Мог бы не припираться, наглости в тебе всегда хватало. — Куникида на выдохе присаживается на стул, подпирая щёку рукой, не сводя взгляда с Дазая.       — Это комплимент и оскорбление? — Осаму не спешит есть, просто копается в рисе, перебирая его вилкой. Желудок крутит от одного только запаха, с одной стороны и безумно хочется, а с другой его подташнивает. Два дня ни кусочка чего-либо не было во рту, знал, что эту тему надо было просто замять, а не откликаться на неё своей «наглостью».       — Ешь давай и не ёрничай. — Доппо поворачивает голову, смотрит на дождь за окном под аккомпанемент из тяжёлого вздоха и звона вилки о тарелку. Дазай ест, хоть и совсем не хочет, расстраивать Куникиду Осаму тоже не желает, тот старался, в конце концов, пусть и не расчитывал делить ужин с кем-то. Он наверняка уже поел, ко сну готовился, а Дазай явился к нему. Носит теперь его одежду, сидит на его кухне и ужинает, неловко кося взгляд на задумчивого Куникиду. Кажется, его тоже что-то тревожит, делится этим «чем-то» он не собирается, но в раздумьях своих он тонет, как тонет и кухня в неловком молчании и напряжении, накаляющем воздух. Долгое, тягучее молчание, отравляющая тишина. Дазай украдкой поглядывает на Доппо, изучает, рассматривает серьёзное выражение его лица, волосы, шею, ключицы, плечи и руки, аккуратно сложенные в замок на столе, а воображение в этот момент рисует слишком страшные картины. Осаму не пугало бы это, видали и делали нечто более ужасное, но не с Куникидой, который самостоятельно, почти что, убил себя. Забинтованные руки сами тянутся к чужим кистям, берут их, накрывая, и тянут на себя. Доппо с непониманием смотрит на это, пока мурашки сковывают тело. Искусанные, холодные губы касаются костяшек, прижимаются к тонким пальцам и не отстраняются. Дазай жмурит глаза, сильнее прижимает чужие руки к себе, чувствуя собственный пульс и дрожь рук. Куникида уводит взгляд, он, наконец, понял.       — Ты идиот, Куникида. — шёпот опаляет руки, а всё тело пробивает током, заставляя внутри всё сжиматься. — Идиот.       Дазай словно в бреду шепчет эти слова, впиваясь ногтями в идеальные кисти, оставляя на коже следы. Брови сводит, тело дрожит от напряжения. Куникида не смеет поднять взгляда, внутри всё переворачивается от этого шёпота. Они с Дазаем знакомы не первый год и впервые Доппо видит его таким, впервые понимает без каких-либо объяснений. Ему жаль, ему…       Осаму подрывается с места, дёргает Доппо за руки, заставляя встать и, наконец, посмотреть на себя.       — Ты идиот! Слышишь, идиот! — «…мой единственный друг. Мой…». Куникида с раскрытым ртом смотрит в чужие глаза, наполненные слезами. Настоящими…       — Осаму… — Дазай выпускает чужие руки из своих, делает ещё один рывок, крепко обнимая Куникиду, утыкаясь в его плечо, начиная, кажется, по-настоящему реветь.       — Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты понимаешь, что ты мог умереть? Ты это понимаешь?! — голос надрывный, бьёт по ушам, пока Куникида стоит в ступоре, шоке, недоумении, ужасе… Страхе. Ему не было страшно, когда он прыгал, когда сорвал чеку и когда подорвался, не было страшно в госпитале. Страшно стало только сейчас, когда чужие слёзы горячим полотном покрывают шею. Он действительно мог умереть, но не смерть пугает, пугает Осаму. Что с ним было бы? Не пережил бы. Лег бы в холодную землю рядом. Не вынес бы этой потери.       — Понимаю. — Куникида поднимает руки, обнимает ими Дазая поперёк спины, прижимая к себе крепко, слушая надрывное дыхание.       — Ты… Зачем? Скажи, зачем?       — Так было нужно.       — Идиот. Ты хоть знаешь, что я почувствовал, когда узнал об этом? Ты хоть понимаешь, что чувствует человек, понимая, что его единственный, мать твою, важный для него человек почти умер?! — Дазай не унимался, он хранил это в себе слишком долго и Доппо должен об этом знать. Должен знать, до чего он его довёл и до чего мог довести, если бы не простой случай. Куникида отворачивает голову, смаргивает подступающие слёзы и только крепче прижимает к себе Дазая, стоя, кажется, на ватных ногах.       — Я уже терял. Я всегда всё теряю, так, пожалуйста, стань исключением. — Осаму отрывает голову от плеча Куникиды, смотрит в зелёные глаза с мольбой, тянется к нему руками, касаясь мягких щёк. — Пожалуйста…       Доппо чувствует, как слеза стекает по щеке и тут же утирается подушечкой пальца Дазая, чьи щёки давно уже залиты солью.       — Меня ты не потеряешь, Осаму. Не в этой жизни… — Куникида наклоняет голову, целует лоб и прижимается к нему своим, чувствуя на каждом выдохе чужие вздрагивания. Дазай тянется к нему как к свету, как к своему последнему спасению и надежде, покрывает мелкими поцелуями чужое лицо и вновь прижимается лбом. Ему не нужно просить обещать, ему не нужно ничего уточнять, ведь Доппо никогда ему не соврёт, всегда сдержит слово и подкрепит его действиями. Куникиде Дазай верит, доверяет, потому и плачет, обнимая свой идеал, изливая и выворачивая перед ним душу.       — Ещё записать это не забудь.       — Не забуду.       — И ещё, — Дазай глубоко вздыхает, поднимая голову и смотря в глаза напротив, — не забывай про меня, когда посвятишь себя своему идеалу. Хоть иногда вспоминай о старом друге.       — Мой идеал потерпел некоторые изменения. И, как оказалось, я его уже нашёл.       — Вот как…       — Осаму… — пауза, — ты и есть мой идеал.       Осаму не верит в услышанное, смотрит, не отрывая взгляда. Это шутка?       — Ты шутишь?       — Посмотри сам.       Дазай отпускает Доппо, разворачивается к столу, беря чужой блокнот, который уже не в первый раз он держал в руках и далеко не первый раз читал. Он знает, где искать страницу, быстро перелистывает и… Не находит её. На её месте лишь длинная рваная полоса бумаги у корешка. И что это значит?       — Дальше, Осаму. — Куникида смотрит через плечо Дазая, подходит ближе и обнимает за плечи, прижимаясь грудью к чужой спине, когда нужная страница появляется перед глазами. Он не шутил. «Мой идеал — Дазай Осаму», аккуратный почерк вырисовывает волнующие душу иероглифы, что, кажется, отпечатываются на израненном сердце, заставляя отбросить книжку, прильнуть к своему идеалу и шептать что-то неразборчивое, обнимая до спёртого дыхания. Кажется, это были слова любви, перебиваемые тихим смешком Куникиды, что ласково поглаживает чужие кудри, шепча подобное в ответ, прижимая Осаму к себе. И ничего им больше не нужно, кроме этих объятий, нежных слов и тёплых поцелуев, стирающих горячие слёзы.

И расцветут на утро бутоны белых роз, как заново друг для друга расцветали мы.