Полутона

С самого детства он любил все яркое. В шесть лет разрисовал скучные бледно-желтые стены своей комнаты разноцветными животными: синими жирафами, оранжевыми слонами, зелеными собаками, красными кошками, фиолетовыми птицами. Нагоняй тогда получил страшный, даже по рукам отхлестали, но засыпал он, счастливо глядя на изрисованную стену. Заинтересовавшись рисованием еще в детстве, в школе он мало времени уделял учебе и много — искусству. Карманные деньги тратил на краски, бумагу и учебники по рисованию. Толк от последних, правда, был сомнительный: с академом у него всегда были сложности. Как бы он ни старался точно передавать в своих работах реальность, наружу всегда вылезало его собственное видение мира — неправдоподобно яркие цвета, излишне угловатые линии, глубина вместо плоскости и плоскость вместо глубины. Наверное, поэтому в художественную академию его взяли не с первого раза. «Слишком абстрактно», — таков был вердикт приемной комиссии. Но он не был бы собой, если бы так легко сдался. На второй год он пришел снова и увидел, как загорелись глаза профессоров. Наверняка они ожидали, что за год он сильно вырос как художник и теперь наконец покажет им то, что они так жаждут увидеть. Но он снова нарисовал мир таким, каким видел сам: яркими неясными пятнами. Они смирились и все-таки зачислили его на первый курс. Знания он поглощал жадно, не пропускал занятий даже по болезни, днем писал этюды, а ночью — то, чего требовала душа. Первый год в академии пролетел незаметно, а на второй он начал подозревать, что ему здесь не место. Несмотря на его усердие, к нему постоянно придирались из-за этого пресловутого «искаженного восприятия реальности». Когда он во время занятия начал спорить с преподавателем, доказывая, что показать миру не копию реальности, а свое видение — это истинный смысл искусства, его просто выставили за дверь. Спустя множество бесплотных попыток доказать свою правоту всему преподавательскому составу, он отчислился. Родители его волевого решения не оценили и выгнали из дома. Он не особенно расстроился, давно для себя избрав путь одинокого и бедного, как церковная мышь, художника. И вот так он оказался в дешевой, сильно потрепанной временем квартирке на окраине города в гордом творческом одиночестве. Первые пару лет он им искренне наслаждался, но со временем стал каждое утро, глядя в зеркало, с тоской в сердце касаться расцветающих на коже карминовых лилий. Эти цветы были его верными спутниками с раннего детства. Примерно до десяти они появлялись нечасто, но потом их постепенно становилось все больше. Теперь он большую часть времени походил на цветущую клумбу — одни лилии не успевали потускнеть, как появлялись новые. Это приносило невыносимую боль. Не физическую, конечно, — цветы были всего лишь рисунком на коже — но моральную. Он мечтал наконец найти своего соулмейта и вытащить из того ада, в котором тот оказался. Но он не знал как. Многие говорили, что пытаться специально отыскать соулмейта бессмысленно, так как судьба сама сведет ваши пути, когда придет время. Однако он, каждое утро разглядывая себя в зеркало и находя все новые цветы, боялся, что попросту не успеет. Жизнь проходила в творчестве, попытках продать свои картины через аукцион, надеждах попасть на какую-нибудь выставку современного искусства и постоянной тревоге за свою родственную душу. Себя он старался беречь, чтобы не доставлять еще больше проблем человеку на том конце незримой нити, связывающей их. Правда, получалось не всегда: то плечом обо что-то ударится, то чем-то порежется, то споткнется. А однажды он даже нарвался на толпу молодых людей весьма маргинальной наружности, которым в его внешнем виде что-то так не понравилось, что один из них, впечатав его в кирпичную стену, ударил его кулаком в глаз. Синяк держался долго и выглядел просто ужасно. Но совсем скоро он мысленно возблагодарит того маргинального юношу за этот ужасный синяк, ведь именно из-за него он наконец найдет свою судьбу.

***

Серое. Все вокруг грязно-серое: небо, затянутое тучами, громады бетонных высоток, безразличные лица людей. Одежда, в которую он одет, серая. Костюм мужчины, который ведет его за руку, серый. Коридор, через который они идут, серый. Волосы человека, с которым его знакомят, серые, как будто посыпаны пеплом. Ничего здесь не трогай. Не очень-то и хотелось. Он не собирается пачкать руки об эту грязную серость. Зови этого человека Доном. Теперь ты будешь делать то, что он скажет, если не хочешь больше жить на улице. Ты же не хочешь? Конечно, не хочет. Никто в здравом уме не захочет жить на улице. Там холодно, грязно и еще более серо, чем здесь. Черный не такой противный, как серый, поэтому быстро становится привычным. Черный пистолет, который ему обещают подарить, если он будет хорошо себя вести. Черные перчатки, которые ему велят носить, чтобы не оставлять нигде отпечатков своих пальцев. Черные тени, ползущие по стенам его крохотной комнаты. Черный провал подвала, куда его отправляют, когда считают, что он недостаточно старается. Черная темнота вокруг. Черные равнодушные глаза Дона. Черная зависть, которую он испытывает к детям, которым уже выдали оружие и которым позволено покидать стены этого огромного дома. Красный для него неоднозначный. Красный — цвет боли, которой его наказывают за непослушание, проступки и слишком гордый для его возраста и положения взгляд. Красный — цвет порезов и ссадин, которыми его учат быть покорным. Красный — цвет его крови, бегущей по рукам, из разбитого носа, из прокушенной губы. С другой стороны, красный — цвет его глаз и цвет свободы. Красного цвета была кровь мальчика Хулио, который бил его по голове забавы ради и которого он в конце концов столкнул с лестницы. Красным был галстук, который вручил ему Дон, сказав, что теперь, убив Хулио (даже если на самом деле он этого совсем не хотел), он должен работать наравне с остальными. Красным был отмечен день его тринадцатилетия в календаре, потому что выпал на воскресенье. Красный день календаря, день его рождения и день его первого убийства. Он возненавидел свой день рождения и все остальные праздники тоже. Потому что красный, хоть и подарил ему чуть больше свободы, стал его самым нелюбимым цветом. У надежды голубой цвет, потому что такого цвета небо в ясную погоду и маленькие цветки, изредка появляющиеся на его коже. Потому что голубыми незабудками отмечена его связь с единственным человеком, которому на него не плевать. По крайней мере, так должно быть. Потому что голубые глаза были у Игнасио, который по доброте душевной приносил ему еду в подвал и иногда перевязывал раны, и который был убит в перестрелке. Голубой галстук был у его первого напарника, Лоренсо, который, заметив скопление незабудок на тыльной стороне его ладони, пожелал ему удачи в поисках судьбы, и который выстрелил себе в головы, попав в лапы к копам. Голубой лед ощущается за пазухой, когда Дон говорит ему, что они одна семья, а за семью почетно умирать. Голубой цвет связан в его сознании со смертью тех, кто хоть немного ему дорог. Поэтому он не может смотреть на голубые незабудки, напоминающие о родственной душе. Будет лучше для них обоих, если он никогда ее не найдет. Белый — это его contro. Ведь белый — противоположность черного. Белые его новый костюм и перчатки. Белыми шрамами становятся затянувшиеся раны. Белый порошок цианида, который он подает Дону вместе с ужином. Белые облака над его головой, когда он выходит из дома, охваченного паникой и потрясением. Белый конверт с деньгами, на которые он начнет новую жизнь подальше отсюда. Белый самолет до Лос-Анджелеса, в котором белые кресла с белыми откидными столиками. На белой бумаге отпечатан билет на какую-то очень модную художественную выставку, на которую он идет, не зная, куда податься в новом городе. Белый холст висит на стене среди пестрых картин. Белая рубашка на парне, который подходит к нему.

***

Незабудковый — это оттенок голубого, нечто среднее между светло- и серо-голубым. Очень нежный оттенок, названный в честь цветов Myosotis — незабудок. Соцветие таких незабудок отпечаталось вокруг правого глаза незнакомца, как раз в том месте, где еще не сошел синяк на лице Чарли. А радужки его были рубиново-красными, оттенком лишь немного темнее, чем карминовые лилии на коже Чарли. — Чарльз. Батлер, — говорит он, протягивая руку. — Рикардо де Карли, — отвечают ему, а затем, кивнув на пустой холст, висящий на стене, интересуются: — что это? Чарли хмыкает, как бы безразлично пожимая плечами (на самом деле он невероятно горд собой), и объясняет: — Моя картина. Называется «Пустота». Рикардо смотрит на него, как на умалишенного, затем хмуро всматривается в картину и вновь обращает взгляд к Чарли. — Ну и глупость, — заключает, хмыкнув. Чарли даже не обижается, только вздыхает и театрально закатывает глаза. — Не всем дано понять мой гений, — говорит он, а затем, внезапно даже для самого себя, предлагает: — Хочешь пообедать? И его судьба с глазами невероятно красивого оттенка красного, смерив его долгим, тяжелым взглядом, соглашается, улыбнувшись. Улыбка у него немного леденящая душу, не затрагивающая глаз, но, думает Чарли, это не удивительно, учитывая цветущие по всему его телу яркие лилии. А вообще, Чарли так даже больше нравится — и мрачный вид, и холодное выражение в глазах, и слегка нечеловеческая улыбка. В этом есть свой шарм, какое-то не вполне адекватное очарование. Это очень необычно, а Чарли все необычное вдохновляет. Так один обретает музу, а другой — шанс на новую жизнь. И одной лишь судьбе известно, что им уготовано.