Приди ко мне в зимнюю ночь

Холодная зимняя ночь вобрала в себя весь мир, задушив его ледяным безмолвием. В полуразрушенном храме, где некогда возносили молитвы Повелителю Ветров, царила гробовая тишина, изредка разрываемая тяжелыми приступами кашля и едва слышными стонами. Воздух был густым от пыли и острого, как лезвие, мороза — дверей здесь не было уже много лет, и стужа стояла в опустевшем зале, гуляя меж обветшалых колонн. На старой, истлевшей по краям циновке, купленной когда-то у злобного старика на последние сбережения, лежал Ши Цинсюань. Денег у него всегда было мало, что, впрочем, совершенно неудивительно. Подаяния, на которые он существовал, были убогими — мало кто желал одаривать бездомного, даже если тот, в сравнении с другими обитателями улиц, еще сохранял подобие приличного облика. Лишь самые наивные или безмерно добрые души делились с ним скудной милостыней. Он не жаловался. Ему хватало. А на что, собственно, было жаловаться? В это бедственное положение он загнал себя сам — по собственной слепой глупости, по воле брата… Это уже не имело значения. Важно было лишь то, что сейчас он болен, и его тело, изможденное лишениями, просило хоть глотка теплой воды, хоть крупицы лекарства. Ни того, ни другого он обеспечить себе не мог — последние медяки ушли на миску жидкого, почти безвкусного, дрянного супа, не способного прогнать внутреннюю дрожь. Вот так и лежал низвергнутый небожитель в пустом храме, лицом к лицу с безмолвными статуями, чьи черты, стертые временем, все еще напоминали о величии прошлого. Он спокойно, почти отрешенно принимал факт приближающегося конца. Зима в этом году выдалась беспощадно лютой, и холод, будто жестокий зверь, облизывал его обнаженные руки, забирался под тонкую ткань ветхих одежд, заставляя разгоряченную болезнью кожу покрываться мурашками. Не было сил бороться. Да и не осталось желания. Всю свою долгую жизнь он был легкомысленным ребенком, а затем небожителем, купающимся в лучах славы и почитания, видевшим лишь блага и радости. Теперь все это было отнято. С момента низвержения прошло достаточно времени, и Ши Цинсюань поначалу пытался цепляться за осколки былого озорства, за наигранную улыбку, но лимит его сил был исчерпан. Тело и душа, израненные потерей, предательством и нищетой, наконец-то сдались. Сейчас, прижавшись спиной к холодному постаменту статуи своего старшего брата, которого он больше никогда не увидит, Цинсюань желал лишь одного — умереть быстро и безболезненно. Ему надоело. Надоело бороться, надоело просыпаться каждое утро с сухостью на губах и тяжестью в сердце. Как он может желать счастья себе, если буквально украл судьбу другого? А тот человек… был ему невероятно дорог. Очень дорог. Хэ Сюань. Всегда спокойный, невероятно хладнокровный, неприступный, как скала. Но с ним было интересно. После совместно съеденной миски лапши тот порой откладывал в сторону свою ледяную несговорчивость, и между ними завязывался скупой, но очень ценный диалог. Хэ Сюань страдал всю свою человеческую жизнь, а затем восемь долгих столетий скитался в облике могущественного, но несчастного демона, храня в сердце боль и обиду. А что Цинсюань? В это время он припеваючи жил в Небесной столице, купался в любви и поклонении, не ведая о цене, которую за его благополучие заплатил другой. От этой мысли на душе становилось невыносимо тяжело. Цинсюаню отчаянно хотелось воздать Хэ Сюаню все, что тот потерял. Вернуть славу, дом, семью, саму жизнь и любовь. Но тот даже не желал его видеть. Это было обидно, горько, но совершенно неудивительно. Хотелось воздать ему, но чем? У него не было ни денег, ни крова, ни еды. Абсолютно нечего дать, кроме собственной жалкой, никому не нужной жизни. Холодная слеза упала с уголка все таких же красивых глаз и потекла по горячему лицу, вызывая новый приступ дрожи. Хотелось рыдать навзрыд. Хотелось исчезнуть. Хотелось, чтобы жизнь этого до безумия близкого демона хоть на мгновение стала светлее. Внезапно тишину нарушил звонкий, отчетливый хруст снега у входа в храм. Шаги были тяжелыми и неторопливыми. В следующий миг в проеме, где когда-то были двери, возникла темная фигура. Незнакомец был облачен в простые, но плотные черные одежды, а голову покрывал капюшон, не оставлявший и шанса разглядеть лицо. Человек замер у входа, словно прислушиваясь к темноте, а затем направился прямиком к тому углу, где лежал Цинсюань. Сердце бывшего небожителя, уже почти умиравшее от боли, забилось с новой, лихорадочной силой теперь не только от жара, но и от пронзительного, животного страха. Он хотел умереть, но в одиночестве, тихо, а не от руки какого-то незваного ночного гостя. — Лежи смирно. Я не причиню тебе вреда, — раздался голос. Тихий, низкий, холодный, точно пронизывающий ночной ветер. И Ши Цинсюань замер. Он сам не понимал, откуда в нем взялось это иррациональное, слепое желание подчиниться человеку, которого он даже не знал. Но в этом голосе сквозила такая знакомая, почти забытая нота, что всякий страх внезапно отступил, сменившись тревожным, но сладким предчувствием. Незнакомец опустился на колени рядом, и раздался легкий звон стекла. Из потайного кармана он достал несколько небольших склянок, аккуратно расставив их на полу. Цинсюань с трудом приподнял голову и сквозь пелену спутанных каштановых волос разглядел на этикетках названия трав. Лекарства. Ему принесли лекарства. Его собирались лечить. Но кому он мог быть нужен? Беспомощный, грязный, искалеченный калека? Кто станет тратить на него последние деньги? В голове, затуманенной болезнью, крутилась лишь одна невероятная, безумная мысль. — Хэ-сюн… — с огромным трудом выдавил из себя Цинсюань. Он так долго не говорил, что голос звучал чужим, хриплым и разбитым, едва различимым шепотом. — Это ведь ты? — повторил он чуть громче, и на его пересохших губах дрогнула слабая, почти неуловимая улыбка. С плеч будто свалилась гора. Никто не собирался его убивать. Наоборот. Его пришел проведать… тот самый человек. Ближе Хэ Сюаня был лишь Ши Уду. И Цинсюань уже давно не винил демона в смерти брата. Нет, первые дни после трагедии им владели только ярость и отчаяние, но потом пришло горькое смирение и понимание — это было возмездие. Справедливое и беспощадное. Вот только умереть должен был он, а не старший брат. Тот любил его больше жизни, а он отвечал ему тем же. Горечь утраты никуда не делась, но сейчас, в преддверии собственного конца, она почему-то отошла на второй план, стала призрачной. — Я же сказал тебе лежать смирно. Не двигайся, Цинсюань, — вновь прозвучал ледяной голос, и незнакомец сбросил капюшон. Это действительно был Хэ Сюань. Его черты, бледные и отточенные, будто высеченные из мрамора, казались нереальными в скупом свете луны, пробивающимся сквозь старую, дырявую кровлю. — Это и правда ты… Я скучал, — прошептал Цинсюань. Он безумно хотел протянуть руку, коснуться этой холодной щеки, убедиться, что это не мираж, но искалеченная конечность не слушалась, а другую не хотелось вытаскивать из-под тонкого, почти не греющего одеяла. — Это я, — коротко кивнул Хэ Сюань, и в его глазах, обычно холодных и бездонных, мелькнуло нечто неуловимое. Снова раздался тихий стук стекла. Демон взял одну из склянок, аккуратно снял пробку. — От жара, — без эмоций пояснил он. — Приоткрой рот. Я помогу. И Цинсюань, не раздумывая, совершенно доверчиво, открыл рот, проглотив горькую, обжигающую горло жидкость. Он поморщился, но в душе не было и тени протеста. Он доверял Хэ Сюаню настолько, что выпил бы с его рук даже чистый яд, приняв его как благословение. Тот, заметив его гримасу, молча достал откуда-то маленькую сладость и протянул ее лежащему. Жест был настолько неожиданным, таким… человеческим, что у Цинсюаня снова защемило сердце. Вид у низвергнутого небожителя и правда был жалким: прекрасные, когда-то волнистые волосы, спутались в грязные, неухоженные пряди. Кожа под слоем пыли и грязи была бледной и болезненной. Тело, изуродованное старыми травмами, худое до неестественности, беспомощно лежало на жесткой циновке. И только глаза — все те же огромные, ясные глаза сияли неестественным блеском лихорадки, но в них по-прежнему жила та самая, чистота, которую нельзя было отобрать и уничтожить. Хэ Сюань давно утратил биение сердца и способность чувствовать что-либо, кроме смутной, затяжной горечи. Но сейчас, глядя на Ши Цинсюаня, на эту тень былого блистательного и озорного небожителя, в его мертвой груди что-то екнуло, заныло призрачной, но отчетливой болью. Что-то вроде жалости. Они оба были лишь пешками, жертвами чужих амбиций и обмана. Истинный виновник уже давно обратился в прах. К чему тогда вся эта ненависть, которая тлела в нем? Возмездие свершилось. Стало ли легче? Да. Но стало ли пустое место внутри заполнено? Нет. Желание мести, годами согревавшее его изнутри, угасло, оставив после себя лишь холодный пепел и недоумение. Как теперь жить дальше? И что делать с этим вечным ребенком, который, по сути, тоже ничего не решал? Жизнь гораздо сложнее, чем может казаться. Все это время, проведенное в скитаниях, Хэ Сюань пытался разобраться в клубке своих чувств и в конце концов пришел к простому, но трудному выводу: держаться за старую ненависть бессмысленно. Именно это осознание и привело его сюда, в этот богом забытый храм, на порог смерти того, кого он когда-то считал другом. — Вставай. Тебе нужно помыться и согреться, — его голос прозвучал чуть менее сурово. Сквозь спутанные пряди, падающие на лицо, Цинсюань увидел протянутую ему бледную руку. На его губах вновь дрогнула слабая улыбка. Хэ Сюань все такой же до жути бледный и холодный, как сама смерть. Горячей ладонью Цинсюань коснулся его кончиков пальцев и невольно вздрогнул от контраста температур, но в следующее мгновение вцепился в эту руку, будто в спасительную соломинку. Другая рука демона осторожно, но надежно обхватила его худое, почти невесомое тело, помогая подняться на дрожащие ноги. «Идиот. надо было давать ему больше денег», — пронеслась в голове Хэ Сюаня внезапная мысль, и он раздраженно тряхнул головой, прогоняя ее. На лице Ши Цинсюаня, вопреки недавнему отчаянию и жажде смерти, расцветала настоящая, живая улыбка. В его глазах снова появился свет. Захотелось жить. Хэ Сюань пришел. Он не бросил его. Глаза неожиданно застила влага, и по грязным щекам, оставляя чистые следы, покатились горячие, искренние слезы. Жизнь на улице, без дома, без надежды, не смогла окончательно сломить того, кто когда-то купался в роскоши. Где-то в самой глубине он остался все тем же удивительно жизнестойким человеком, умевшим находить проблеск надежды там, где ее, казалось, не было вовсе. Возможно, именно эту надежду на дом, на покой и на искупление он наконец-то обретет. Хэ Сюань вел себя с поразительной, почти несвойственной ему нежностью. В каждом его движении, в том, как он поддерживал Цинсюаня, сквозила осторожность, даже трепет. Страх причинить боль. Снова. — Посиди тут, — завидев невысокий, но относительно ровный каменный выступ, демон усадил бывшего небожителя. Затем он наклонился и начал быстрыми, уверенными движениями чертить что-то прямо на пыльном полу. Каждый штрих был четким и выверенным, иероглифы складывались в идеальную, знакомую Цинсюаню картину. Мастерство создания заклинания тысячи ли никуда не делось, оно жило в его пальцах, отточенное веками, и это зрелище не могло не восхищать. — Хэ-сюн все так же невероятен, — раздался сбоку слабый, но искренний смешок. — Я правда по тебе скучал. — Хватит болтать. Не отвлекай меня, — буркнул демон, но в его интонации не было ледяной строгости. Закончив рисунок, Хэ Сюань снова протянул руку и, мягко приобняв Цинсюаня за плечи, шагнул с ним внутрь только что созданного портала. Они очутились в знакомых Цинсюаню владениях Черновода. Здесь царил привычный полумрак, воздух был прохладным и спокойным, пахнущим старым деревом, тушью и тишиной. Последний раз он был здесь, когда погиб его брат, но сейчас мрачная, невычурная обстановка почему-то не вызвала паники, а казалась… безопасной. Это было в тысячу раз лучше, чем сквозняки разрушенного храма или вечный праздничный гам в убежище Лазурного Фонаря Блуждающего в Ночи. Хэ Сюань, как оказалось, все продумал заранее. По его распоряжению к приходу приготовили купель с теплой водой и простую, но питательную человеческую еду. Все было готово, и он, не отпуская Цинсюаня, повел его в сторону уборной. Мужчина в его руках был пугающе невесомым, будто сделанным из пуха. Эта легкость вызывала неприятное, сосущее чувство где-то под ребрами, и в голове Хэ Сюаня твердо засела мысль: кормить. Кормить его досыта, постоянно, только самой лучшей едой. Вода оказалась идеальной температуры — горячей, но не обжигающей. Она приятно обволакивала окоченевшее, давно не знавшее тепла тело, смывая с кожи слои грязи, усталости и отчаяния. Сколько времени прошло с последнего такого комфортного времяпрепровождения? Месяц? Полгода? Год? Цинсюань уже и не помнил. Сейчас все его мысли были заняты демоном, который, как тот выразился, «сидит в углу на всякий случай». Он сидел, отведя взгляд, скрестив руки на груди, воплощение стоического спокойствия, но сам факт его присутствия здесь, в этой интимной моменте, заставлял сердце Цинсюаня биться неистово. Так, с такой щемящей заботой, о нем заботились лишь родители, а потом Ши Уду. После брата осталась только пустота и бесконечное бродяжничество. Конечно, попадались добрые люди, старики делились лишней тряпкой или хлебом, но это была забота чужаков, продиктованная жалостью. Его же сердце жаждало другого — того узнавания, той глубокой, пусть и болезненной связи, что когда-то была у него с Хэ Сюанем. И сейчас оно эту связь вновь обретало. Сначала такая забота со стороны демона его ошеломила. Цинсюань знал, что где-то в глубине тот не лишен доброты, но не смел надеяться, что она проявится именно к нему — к живому напоминанию о краденой судьбе. Но сейчас, ощущая ласковое тепло воды и присутствие другого, он дал себе слово: нужно поправиться. Нужно выжить. Чтобы как-то воздать ему. Если не богатством, то хотя бы своей верностью, заботой или кулинарными навыками, которые пришлось с горем пополам освоить в трущобах. Купание прошло благополучно, и тот «всякий случай», которого опасался Хэ Сюань, не наступил. Демон сам помог ему вытереться насухо, и его пальцы, холодные и точные, на миг задерживались на выпирающих ребрах, на острых лопатках, будто запоминая масштаб разрушений. Он помог надеть чистую одежду светлых, пастельных тонов, которые так любил Цинсюань, и снова, уже как само собой разумеющееся, взял его под руку. — Это моя спальня. Будешь здесь, — коротко объявил Хэ Сюань, останавливаясь у двери в просторное, аскетичное помещение. — А ты, Хэ-сюн? — удивленно спросил Цинсюань, осмелев. — Я не хочу тебя теснить. Я могу где-нибудь в другом месте… — Я буду здесь же, — перебил его демон, и в его голосе прозвучали металлические нотки. — За твоим состоянием так удобнее следить. И куда бы ты пошел? Тебе покоя не дадут. Идем. Цинсюань хотел было возразить, но силы, подпитанные теплой водой и смутной надеждой, уже начали покидать его. В купели он провел, наверное, целый час, и все это время Хэ Сюань молча подливал горячую воду по мере остывания. Этот простой, непрерывный жест заботы значил для него больше всех слов. Они вошли в комнату. Она была просторной, в типичном для его владений полумраке. Мягкий свет нескольких ламп освещал массивный стол, на котором стояли миски и тарелки с простой, но невероятно аппетитно пахнущей едой. Пар поднимался от них легкими, соблазнительными струйками. Хэ Сюань оказался очаровательно предусмотрительным. Трапеза прошла в почти полной тишине, но это молчание не было неловким. Оно было насыщенным, наполненным красноречивыми взглядами, случайными прикосновениями пальцев к чашке, общим ритмом дыхания. Благодаря еде и заботе Цинсюань чувствовал себя уже значительно лучше, чем в том сквознячном храме, но слабость все еще тяжелым свинцом наливала его кости. Хотелось говорить, обсуждать так много всего, но не было сил даже на самую простую болтовню. Слова за время жизни на улице стали для него драгоценным ресурсом. Он научился не разбрасываться ими попусту. — Ты изменился, — вдруг нарушил тишину Хэ Сюань, и Цинсюань слегка вздрогнул от неожиданности. — Раньше ты не умолкал ни на секунду. — За время, проведенное в трущобах, я научился ценить важность произнесенных слов, — тихо ответил Цинсюань. Потом он поднял глаза, и на его бледном, но уже чуть менее осунувшемся лице расцвела та самая, лучезарная улыбка. — Но с тобой мне все так же хочется болтать без умолку, Хэ-сюн. — Доедай. А то остынет, — демон отвел взгляд, и Цинсюаню показалось, что кончики его белоснежных ушей слегка порозовели. Эта мгновенная, едва уловимая реакция вновь разожгла в его душе старое, теплое желание говорить с этим человеком ночи напролет, пока голос не сядет. Спустя время тарелки опустели, а в животе поселилось непривычное, но очень приятное чувство сытости. Для полного, абсолютного счастья не хватало теперь лишь мягкой постели и… возможности видеть Хэ Сюаня рядом. Сладкая истома, рожденная теплом, едой и чувством безопасности, разлилась по телу, тяжелой и блаженной волной накрывая сознание. Ночь между тем вступила в свои полные права. Глаза Цинсюаня сами собой начали слипаться, и сопротивляться этому накатившему умиротворению совершенно не хотелось. Заметив его состояние, Хэ Сюань беззвучным жестом велел слугам убрать посуду, а сам принялся расправлять покрывала на широкой кровати. Она была более чем большой для двоих. Сама мысль о том, чтобы разделить ложе с Хэ Сюанем, вызывала легкое смущение, но в сто раз сильнее было щемящее чувство радости и облегчения. Неужели это все не сон? Цинсюань украдкой ущипнул себя за запястье. Резкая боль подтвердила реальность происходящего, что все это не плод его воображения. Хэ Сюань, закончив свои приготовления, обернулся и кивком пригласил его лечь. Как только тело коснулось мягкой, упругой поверхности, Цинсюань почувствовал, будто парит на пушистом облаке. После камней и жесткой циновки любая кровать показалась бы ему раем, но эта… она была такой же мягкой, как та, что была в детстве у Ши Уду. Маленький Цинсюань часто пробирался к брату ночью, ссылаясь на страх, но на самом деле ему просто не хватало тепла и этих надежных объятий. Те самые объятия он ощутил сейчас, когда Хэ Сюань, погасив свет, лег рядом и осторожно, почти невесомо обнял его со спины. Его холодные ладони легли на живот Цинсюаня, большие пальцы принялись медленно поглаживать кожу над ребрами. Это не было собственническим или грубым захватом — это была нежность. Та самая, на которую, казалось, Хэ Сюань был уже не способен. Цинсюань не сопротивлялся, а наоборот, прижался спиной к его прохладной груди, ища спасения от жара. В полной темноте, под мерный звук чужого, ненужного, но такого успокаивающего дыхания, на грани сна он прошептал то, что копилось в нем все эти годы, все эти месяцы отчаяния: — Спасибо тебе, Хэ-сюн. Я правда… всегда очень любил тебя. Он умолк, жадно вслушиваясь в тишину, надеясь на ответ, хотя бы на вздох, на любое движение. Но ответа не последовало. Усталость и слабость навалились окончательно, и через пару минут ровное, тихое сопение Цинсюаня было единственным звуком в комнате. Только тогда, убедившись, что тот уснул, Хэ Сюань выдохнул. Его рука чуть плотнее прижала к себе хрупкое тело, а губы почти беззвучно, одними лишь движением воздуха, прошептали в темноту, где слова теряли всякий вес и могли быть просто игрой воображения: — Я тебя тоже, Цинсюань. Спи.