Диалог

      Мальчик снял гиматий, отбросил хитон. Даже в темноте его нагота светилась. Гладкое, выбритое гибкое тело хотелось облизать.       — Что ты делаешь, Алкивиад? — Сократ прикрыл глаза.       — Я думал о том, как много ты для меня значишь. Лучшего друга, чем ты, у меня никогда не было и, наверное, не будет. Я, не раздумывая, поделился бы с тобой своим имуществом, отдал бы тебе все, что имею. Я буду глупцом, если откажу тебе в удовольствии, которого ты желаешь.       Лежа с закрытыми глазами, Сократ почувствовал, как натягивается, поднимается и исчезает шкура, в которую он закутался, укладываясь спать. Ноги и бок лизнул холод, потом гиматий накрыл не одного, а двоих. Теперь ему никак не удастся спрятаться, отвлечься, абстрагироваться от жара юного тела рядом. Сколько раз он испытывал восторг, созерцая его? Не нужно открывать глаз, чтобы мысленным взором увидеть каждый его изгиб, каждую родинку, навечно отпечатавшуюся в памяти. Даже если однажды Сократ лишится всех воспоминаний, он будет помнить красоту Алкивиада.       — Откуда ты знаешь, чего я желаю? — Они оба не двигались, но Сократ не мог избавиться от ощущения фантомного, ирреального движения — их души отправились в полет, пусть тела и оставались на месте.       — Я вижу, как ты на меня смотришь. Всегда смотрел.       — И ты хочешь подарить мне удовольствие? — Неподвижность вызвала головокружение, и Сократ коснулся груди Алкивиада.       — Очень хочу, — сердце мальчишки бешено колотилось.       — Чего ты боишься?       — Быть отвергнутым.       — С тобой это уже случалось?       — Нет.       — Ты хорошо знаешь, какое впечатление производишь на мужчин. Знаешь, что им достаточно посмотреть на тебя и их начинает сжигать желание. Если ты поговоришь с мужчиной или позволишь ему прикоснуться к тебе, он становится твоим рабом, готов во всем служить тебе и исполнять любое твое желание, лишь бы ты позволил ему ласкать тебя, — Сократ коснулся напряженного живота Алкивиада — кончиками пальцев, не ладонью, иначе жар невозможно будет вынести, он сожжет остатки сознания, — коснулся выбритого лобка и основания полувставшего члена. — И теперь, уверенный в своей неотразимости, ты решил испытать ее на мне. Наверное, ты решил, что этим сможешь привязать меня к себе?       — Да. Я хотел бы, чтобы ты всегда был со мной и никогда меня не покидал. — Алкивиад сладко потянулся, изогнулся и призывно развел ноги. Не развратно широко раскинул, скорее, развернулся, подставляя под ласки нежную кожу внутренней стороны бедра. Сократ накрыл ее ладонью и онемел. Все его существо сосредоточилось на скользящем прикосновении: вниз, вверх, наружу, внутрь — от подрагивающих упругих мышц к мягкой горячей складке под яйцами.       — Ты решил доставить мне наслаждение, как доставлял его другим мужчинам?       Они встретились взглядами. В городе о мальчике ходило много грязных слухов, но Сократ впервые заговорил о них с ним напрямую.       Алкивиад беззвучно шевельнул губами. Могло показаться, что он шепнул: только Демократу. Но у мальчишки хватило ума не оправдываться. Глядя в глаза Сократа, он сумел понять и почувствовать — это неважно, все, что было до этого мгновения, не имеет значения.       — И ты решил, то, что доставило удовольствие другому, доставит удовольствие мне? — Сократ нащупал вход в его тело. Влажные морщинки, подрагивающие и трепещущие. Надавить, и они разойдутся в стороны, раскроются навстречу.       Алкивиад глубоко вздохнул, но взгляда не отвел.       — А что, если я скажу, что хочу засунуть в тебя руку? — Сократ погрузился в него на фалангу. — Скажу, что хочу сжать ее внутри тебя в кулак?       — Я отвечу… что … это… невозможно…       Тело Алкивиада сжало палец Сократа.       — Ты пробовал? — Сократ продвинул палец глубже. Ощупал сухие пульсирующие стенки. Скоро им понадобится масло. Кажется, перед тем, как раздеться Алкивиад поставил слева от ложа лампу.       — Нет.       — Тогда откуда ты знаешь, что это невозможно? Наверное, ты узнал об этом от других? От тех, кто сведущ и опытен в такого рода играх?       Зрачки Алкивиада стали огромными.       — Или ты даже не пытался узнать?       Алкивиад отрицательно замотал головой, отчаянно пульсируя вокруг пальца, погрузившегося в него уже по костяшку.       — Получается, никто не говорил тебе, что ты не сможешь принять в себя руку, и сам ты не пытался это сделать, но ты утверждаешь, что это невозможно?       — Получается так. — Алкивиад резко дернулся. Исследуя изнутри его мышцы и проверяя их податливость, Сократ нашел похожее на узелок уплотнение. Нужно быть осторожней, чтобы не причинить ему боль.       — Подай мне лампу. — Сократ скинул ставший лишним и ненужным плащ. Теперь, когда они касались друг друга так откровенно, холод был им не страшен.       Алкивиад моргнул, застигнутый врасплох резким движением, не понял, чего от него требуют. До этого момента он смотрел Сократу только в глаза, теперь не сдержался и опустил взгляд на его налитый кровью член.       — Нам нужно масло. Много масла, мой милый Алкивиад, — напомнил Сократ.       Он потянулся за лампой, рукой, корпусом, почти перевернулся на бок и сильнее стиснул внутри себя Сократа, изо всех сил стараясь не сдвигать бедра и не соскочить с пальца. Сократ залюбовался натянувшимися связками и пульсирующими венами на шее мальчика.       Они снова встретились взглядами. После коротких раздумий Алкивиад поставил плошку с маслом себе на грудь. Сосуд с плотными стенками не мог его обжечь. Да и способен ли был мальчик почувствовать тепло каменной лампы, когда сам сгорал изнутри? Алые пятна расползались от его щек по шее и груди, на глазах становились пунцовыми и сливались в одно, поглощая сияющую белизну кожи и увлажняя виски каплями пота.       — Ты ведь знаешь, что тело нужно тренировать для того, чтобы оно стало прекрасным и доставляло удовольствие тебе и другим людям? — Сократ обмакнул пальцы в масло и растер его между бедер Алкивиада. Смазал яйца, прошелся по возбужденному члену. Коснулся колен, заставил мальчика развести ноги в стороны и уселся между ними.       — А какое тело мы называем прекрасным? Не сильное ли и выносливое?       — Сильное и выносливое, — согласился Алкивиад, принимая в себя два пальца.       — И какие тела мы называем выносливыми? — Сократ коснулся напоминающего узелок уплотнения внутри, подался назад, уложил кисть на ложе, оттягивая края отверстия вниз, к копчику. — Назовем ли мы прекрасным и выносливым человека, который устает так же быстро, как другие? — Развернул кисть и прижал ладонью мошонку мальчика, оттягивая края дырки к яйцам. — Назовем ли мы выносливым и прекрасным человека, который, столкнувшись с преградой, отступает, или того, который пытается преграду преодолеть?       — Того, который пытается преграду преодолеть. — Алкивиад прогнулся в пояснице, приподнял колени и упер пятки в тюфяк, подстраиваясь под руку, разминающую его внутренности.       — А какого человека мы назовем более выносливым и смелым, а значит, и более прекрасным: того, который преодолевает преграды, чинимые другими людьми, или того, кто преодолевает преграды, которые ставит перед собой сам? — Сократ ввел в него третий палец.       — Того… — Алкивиад всхлипнул.       — Не назовем ли мы более прекрасным того человека, который преодолевает себя? — подсказал ему Сократ, нажимая на распухший до размеров сливы узел внутри него.       — Назовем.       — А преодолеть себя, не значит ли это сделать что-то, что ты считал невозможным?       — Именно это и значит, — Алкивиад задрожал.       — Не восхищаемся ли мы больше всего смелостью человека, который совершает то, что считал невозможным? — Мальчик был узким. Четыре пальца входили в него мучительно медленно. И это опровергало слухи, ходившие по городу о его развратности. Перечеркивало и заглушало все те пошлые пьяные голоса, которые Сократ слышал, даже оставаясь наедине с самим собой. — Значит, ты согласен со мной в том, что мы назовем прекрасным человека, который удивит нас своей выносливостью и смелостью? — Сократ втиснулся в его тело по костяшки и остановился, давая мальчику время передохнуть.       — Согласен, — прошептал Алкивиад.       — И ты не возразишь, если я скажу, что смелость — это умение человека управлять своим страхом и болью?       — Не возражу, — Алкивиад качнул коленом. Сократ этого и дожидался — если мальчик способен двигать бедрами, значит, способен принять больше, — надавил сильнее, проник глубже, погрузил ладонь и уперся большим пальцем в яйца.       Алкивиад зашипел.       — Ты не станешь также возражать, что выносливость, которую мы считаем прекрасной и достойной восхищения, не появляется из ниоткуда, а возникает от учения и тренировок?       — Не стану, — огромные глаза Алкивиада увлажнились и засияли.       — А во время тренировок выносливости, кого следует слушаться: того, кто доставляет тебе удовольствие, или того, кто требует от тебя усилий и напряжения?       — Того, кто требует усилий и напряжения.       Алкивиад впился пальцами в свои дрожащие колени. Сократ подался назад, удерживая мальчика на пальцах, осмотрел свою ладонь. Не заметив крови, обильно полил ее маслом. Крутил, поворачивал, расшатывал, раскачивал руку из стороны в сторону, проник внутрь и замер, уперевшись большим пальцем в сморщенную мошонку и вялый опавший член.       Еще движение, внутрь, наружу. Алкивиад закусил губу. Пальцы, которыми он удерживал свои колени разведенными, побелели.       — Помнишь, что мы говорили о страхе и боли? — Сократ наклонился и поцеловал его живот.       Алкивиад вздохнул. Благодарно? Удивленно? Чтобы продлить этот момент, в полной мере насладиться его благодарностью и удивлением, Сократ подвинулся ближе, навис над ним, поцеловал в губы, одновременно сгибая пальцы внутри него. Забрал вместе с его дыханием его стон.       — Что я говорил о страхе и боли, мой Алкивиад? — Сократ отстранился, вглядываясь в прекрасное растерянное лицо.       — Их… нужно… контролировать?       — А как их можно контролировать? — Он больше не доставал ладонь, лишь поворачивал ее. Мальчишка все еще был слишком узок, пусть привыкнет, освоится, настроится и подготовится к большему давлению и напряжению.       Алкивиад распахнул рот, будто ему не хватало воздуха. Сократ накрыл его губы своими, покусывал, посасывал и двигал рукой внутри него очень медленно. Отстранился, только когда почувствовал, что мальчик снова может дышать.       — Как ты думаешь, что такое страх? Не кажется ли тебе, что страх — это всего лишь ожидание боли и несчастий?       — Кажется, — эхом отозвался Алкивиад.       — А что такое, по-твоему, боль? Не замечал ли ты, что люди добровольно позволят врачу ранить себя, зная, что врач хочет их вылечить? В то время как ужас перед врагом заставляет людей больше страдать от нанесенных им ран?       — Ты прав.       — Тебе больно?       — Да.       — Ты боишься меня?       — Нет.       — Значит, ты понимаешь, что я не причиню тебе вреда?       — Да.       — Помнишь, ты хотел доставить мне удовольствие? Ты все еще хочешь стать выносливым и сильным, чтобы я восхищался тобой?       — Да.       — А знание, что я не причиню тебе вреда, разве оно не облегчает твою боль?       — Облегчает.       — Значит, твой разум контролирует твои боль и страх? — Сократ полностью вынул руку из тела мальчика, любуясь, как сокращается растянутое, припухшее и покрасневшее отверстие, прижал большой палец к ладони.       — Да, — Алкивиад едва заметно кивнул.       Сократ забрался в него пальцами. Погружая ладонь, двигался плавно, избегал рывков и внимательно следил за тем, чтобы натяжение было равномерным, не перегружало без меры краснеющую истончившуюся кожу с одного края. Остановился в самом широком месте, на костяшке большого пальца, и посмотрел в лицо Алкивиада. Мальчишка зажмурился и прикусил губу до крови.       — Алкивиад, мой прекрасный, открой глаза.       Взгляд пьяный, безумный, нездешний. Свободной рукой Сократ взял его член. Не надеясь добиться от мальчика возбуждения, он всем сердцем желал отвлечь его от растяжения в заднице.       — Ты сказал, что готов отдать мне все. Свое имущество и свое тело.       Как во сне Алкивиад положил руку поверх его руки на своем члене.       — Откуда это желание? Почему оно настолько сильное, что ты готов терпеть боль? — Сократ ввел руку целиком, позволил мышцам мальчика сомкнуться вокруг своей кисти. Сжимать ее, пульсировать вокруг нее, дрожать на ней. — Не потому ли, что ты чувствуешь, что есть что-то важнее твоего имущества и тела? Что-то, что распоряжается и управляет твоим имуществом и телом?       Сократ погладил мальчика внутри. Пока не пытался сжать кулак, лишь продавливал и мял горячую упругую плоть.       — Кто распоряжается твоим имуществом и телом?       — Я…       — Значит, ты сам, это не твое имущество и не твое тело, а тот, кто распоряжается и управляет ими?        — Да.       — Скажи мне, милый Алкивиад, когда я говорю с тобой, с кем я говорю? С тобой или с твоим телом?       — Со мной, — Алкивиад решительно двинул рукой по своему члену, ища облегчения, удовольствия и удовлетворения.       — А ты говоришь со мной или с моим телом?       — С тобой.       — Можно ли сказать, что мы разговариваем с душами друг друга?       — Думаю, можно.       — Значит, душа управляет всем: нашим телом, имуществом, поступками и жизнью. Душа — причина всего и источник всех наших желаний. — Сократ сжал внутри Алкивиада кулак.       Его плоть сопротивлялась и покрывалась испариной. Связки в паху натянулись, мышцы бедер и живота подрагивали от напряжения. Дрожащее тело боролось с вторжением. Душа отдавала и раскрывалась.       — Ты слышал, что люди называют глаза зеркалом души? — Сократ залил маслом промежность мальчика и свою руку. Не разжимая кулака, толкнулся глубже. Алкивиад отозвался стоном. — Что, если, глядя тебе сейчас в глаза, я вижу в них свою душу? А ты сможешь видеть свою душу, только смотря в глаза мне?       Алкивиад не моргал и не произносил ни слова. Всхлипнул, когда Сократ расслабил внутри него кулак и снова сжал. В основе любого успеха лежат самоограничение, самодисциплина и напряжение всех сил. Прекрасное всегда трудно. Сократ с восторгом смотрел, как его возлюбленный идеальный мальчик выгибается и корчится на его кулаке. Алкивиад позволил ему играть со своим телом, страхом и болью. Подарил ему свою любовь и свою одержимость. И этим подверг его самому большому испытанию. Сможет ли Сократ любить этого прекрасного мальчика так, как он этого заслуживает, отдать ему свою жизнь и весь мир?       — Пообещай, что никогда не оставишь меня, — прошептал Алкивиад.       — Только если ты пообещаешь, что всегда будешь стремиться к совершенству.       — Клянусь.       — Тогда и я тебя никогда не оставлю.