Исцеление

Это всегда была пустота, если нужно было понять, что он чувствует. То самое состояние, когда нет ни до чего дела, когда чтобы было не все равно, приходилось цепляться за непостоянные вещи. Взрыв вкуса, как острое или сладкое. Как головокружение перед высотой. Или же сделки, только на словах нерушимые, но дающие ему право на что-то. Эти сделки не распространялись на всю жизнь: только до тех пор, пока условие не будет выполнено или же не будет нарушено, а дальше — все заново. В случае нарушения сделки кто-то мог оказаться мертвым, да, но разве это было чем-то, что бы его удивило? Он всегда предупреждал, разве нет? Эндрю думал, что нет в нем места для чувств, он думал, что он стена: сколько не бейся, не будет ни трещинки. Он забыл о многом, пока были приемные семьи, или тюрьма, или таблетки. И он не заметил, когда все стало возвращаться на свои места. Первым чувством был страх. Высота крыши, кошмары, встреча с прошлым, встреча неизведанным. Неприятное чувство потери, словно вода, утекающая сквозь его пальцы, упущение контроля. То ощущение, когда теряешь опору под ногами. Секреты, опасности, и так много вещей, которые могли разрушить его сделки, так много людей, которые его окружали и которым, казалось, было слишком не все равно. Ему не нужно было, чтобы кто-то из них думал о нем, но когда мир пошатнулся в очередной раз, все, о чем он подумал, это все эти люди. Но им не нужно об этом знать. Следующим, что он чувствовал, была боль. И вместе с ней руки, осторожно держащие его, губы, спрашивающие разрешение раз за разом, дающие согласие на все, что он готов был дать. Честность, так тяжело осядающая на его плечи, и вся та ложь, которой больше нет места. И бескрайнее доверие. Да, боль все еще была и всегда будет, просто теперь — терпимее. Боль была не раной на запястьях, поясницей, к которой прикасалось слишком много рук, болью в желудке от голода. Она была чувством в груди, слишком широким, чтобы он смог просто справиться с этим. Поэтому, когда он думал, что это от сигарет, становилось проще. Тогда он понял, что неприятное можно загладить приятным. Воспоминания не сотрутся, но закроются тысячью другими, лучшими моментами, которые ему обещали подарить, и забота, которая позволила просыпаться и видеть другой потолок, другие руки, другие глаза — не как тогда. И тогда боль стала не только чем-то плохим. Потом было понимание. Не прощение, но — понимание. Не монстр, а кто-то, кто выжил, кто искал причину жить, кто нашел ее в обещании, в усилии, в воле. Кто-то, у кого мало доверия, запуганный и угнетенный, но не сломленный. Понятый, не брошенный. Вместе с тем терпимость к родственникам, игнорирование взглядов, и спокойствие. Ему больше нечего скрывать. Все всё знают, и ему поверили, его приняли, его поняли… И была влюбленность. Та самая штука, что приносит проблемы. Угроза обществу, нервное потрясение среди мирного населения. Эти десятки раз крашенные локоны, дурацкие и кудрявые, и глаза с голубой радужкой, и это красивое лицо. И это изувеченное лицо. Это тело, эти ноги, и ни одного не тронутого места на них, и боль, боль, боль в глазах. И весь мир в глазах. И его слова, и доверие, и знание всех ответов на них. И — прыжок в омут. Нужно было много времени, чтобы он что-то чувствовал, чтобы он вообще позволил себе что-то чувствовать. Годы спустя что-то кажется плохим сном, теперь вокруг него — только хорошее, и он в порядке. И те, кто возле него — тоже. Но потрясение, которое он вновь испытал, впервые было чем-то… Положительным изначально. Этот свёрток в руках близнеца был таким… Крошечным. Будто бы ненастоящим. И все же живым. — Возьми его. И Аарон смотрит на него, и уверенность в его глазах говорит сама за себя: следующим, кто возьмет этого ребенка, после родителей — это ты. Он поднимал вес в 50 килограмм, но сверток все же ложится в его руки необъятным грузом, пусть и выглядит как пластиковый пупс в хлопковом платке. Сверток сопит, на макушке несколько светлых волосков, и сильно сморщенное лицо. Он такой стремный. Как его менее привлекательный близнец… Точная копия. Он похож на Аарона, и он похож на Эндрю. И это племянник Эндрю. И он такой крошечный. Эндрю почти не может дышать. Страх уронить, разбудить, навредить, нежелание причинить боль, и глупая мысль, что они с Аароном были такими же. Просто пупсы. Беззащитные, ненужные, разделенные. Младенцы в пеленках не могут постоять за себя, их так просто разрушить, и Эндрю ведет себя очень тихо, на всякий случай. Он держит ребенка в руках, но он ощущается, как целый мир. Эндрю думает, что есть еще одно чувство, которое застигло его врасплох. — Мы можем не только убивать, Эндрю. Это не проклятье. — Говорит Аарон, и эти его взлохмаченные волосы, и синяки под глазами, и улыбка. И Эндрю чувствует так много. Эта нежность. Обескураживающая, громадная лавина нежности накрыла его с головой, и легкое подрагивание рук, и напряженные мышцы, и ответственность, и желание сделать эту жизнь лучшей, чем ту, что они видели. Отдать все, что можно, чтобы не было сожалений, чтобы он был счастлив. В его руках ребенок его брата. Он — дядя, как бы оно ни звучало. Эндрю кажется, что никогда в жизни он не чувствовал себя более живым, чем сейчас. — Да, — говорит Эндрю, и в его груди так легко, а в голове пусто, — это не проклятье.