мальчик, заигравшийся в Бога

Бессмертие — это не вечная жизнь. Все совсем не так. Бессмертие — это смерть всех остальных. Доктор Кто *** Как правило, его отдел обычно отвлекается на всякую чушь, вместо того чтобы всерьез дело расследовать. В этот раз "чушью" становится разговор о вере и о Нем. Посреди жаркого спора (тот самый вид спора, когда через несколько минут уже и не помнишь, схуяли вы вообще срались) Рэй закидывает на рабочий стол ноги и с авторитетным видом мудреца заявляет: — Да поймите вы! Бог — это голубоглазый старик, он всех понимает и всех прощает, а его за это в ответ нужно бояться и уважать. Очень сильно бояться. Я знаю, я ж католик. У Джина из горла вырывается ироничное хмыкание — не смог сдержаться. Хотя не то чтобы и особо пытался, конечно. — Неужели, Рэймондо? А что насчет азиатов и черных, у них Он тоже голубоглазый? Крис, как обычно без спросу, влезает в разговор и поддакивает: — Конечно, шеф, как вы можете! Это же правило такое, это все знают. — А ты побольше этого идиота, — Хант указывает фляжкой с виски на Карлинга, — слушай, еще не то знать будешь. Пророк, ебана, нашелся. Рэй, не выкупив сарказма, кивает и расплывается в по-мудацки широкой улыбке, при виде которой внутри все сразу неприятно холодеет. — Ну да! Вот если бы Тайлер меня слушал, он бы узнал, что самоубийство — это грех. А так, в аду теперь наверняка сидит, в котлах жарится. А, так вот откуда был холод. — Ой! — прикрикивает с моментально помрачневшим видом Джин, но на него не обращают внимания. — Ну не знаю, — Шаз скучающе пожимает плечами со своего места. — Я уверена, что он сейчас в более лучшем месте, чем мы сейчас. Даже завидно. Все согласно взрываются смехом — даже Алекс мельком улыбается поверх бумаг с делом и своего дурацкого девчачьего блокнота-дневника. Прежде чем взорваться гневом, Джин отрешенно, секундно думает: биба, боба, баба поменьше и баба побольше,— четыре, блять, долбаеба, вот вся его команда слева направо. Сэм, если бы он здесь, конечно, был, вошел бы в нее под ярлычком невыносимая сука. Но его здесь нет. Джин в один широкий шаг преодолевает расстояние, разделяющее его и Рэя, вздергивает того за грудки. Его тело беспомощно зависает в воздухе: только самыми носками ботинок он, смотря снизу вверх испуганной ланью, достает до пола. Прямо как висельник, одумавшийся в последнюю секунду и пытающийся исправить свою ошибку. Но исправить уже ничего нельзя. — Шеф? Вы... вы чего? Сразу подрастерял свой запал, а, сучонок? Надавать ему по заслуженным щщам мешает Шаз, нарочно сбившая его настрой вопросом для Алекс: — А вы, мэм? Вы веруете? Не боитесь в ад попасть? Машинально взглянув на Дрейк поверх выцветше-рыжей макушки Рэя, Джин в ней застревает. Алекс захлопывает блокнот (Джин краем глаза успевает заметить надпись сэм тайлер?, несколько раз подчеркнутую снизу) и сразу цепляется глазами за его лицо. Глаза у нее карие, а не серые; взгляд мягкий, а не насмешливо-высокомерный; но своей поразительной проницательностью и умением видеть его насквозь она напоминает Сэма. Иногда Алекс так сильно напоминает ему Сэма, что становится даже больно. — Мэм? — снова, уже растерянно, зовет ее Шаз. Та отмирает и, все так же не отрывая взгляда, улыбается самыми кончиками губ (Джина почти передергивает от возникшего перед глазами образа). — Не в обычном понимании, нет. Но мне нравится мысль, что кто-то может за нами наблюдать и оберегать. Необязательно в виде каноничного Бога. — Ну и дура наивная! — не задумываясь, припечатывает Джин. Рэй в его руках от окрика слегка дёргается, шаркает ботинками по полу. — Так что, и в ад тоже не боитесь? — Шаз продолжает докапываться с упертостью и любопытством настоящего следователя. Ей бы ее навыки да в нужное время и место — стала бы бесценным работником. Ответить Алекс не дает Джин. — Сейчас же возвращайтесь к работе или идите в блядскую церковь, там о Нем разговаривайте, — раздраженно приказывает им Хант. — Есть, шеф, — звучит нестройный хор голосов. Алекс прячет за ладонью улыбку, но тоже послушно утыкается носом в бумаги. Крис и Шаз подходят ближе, чтобы, видимо, в четыре руки спасти Рэя из смертельно цепкого захвата шефа, но он сам отшвыривает Карлинга. Тот ударяется бедром об острый угол рабочего стола, но сдерживает в глотке болезненное шипение, пугливо озираясь на Ханта. Так-то. Правильно Рэй говорил: его надо уважать и бояться. Джин закатывает голубые глаза практически до самых белков и вливает в себя остатки виски из фляжки. *** Если вы когда-нибудь представляли себе тот свет, то вы точно с этим проебались. Ваши предположения в корне неверны. Джину ли об этом не знать. Вопреки Дантовским канонам в аду нет чертей с рожками и горящих котлов: там намного тише, светлее и отвратительнее, чем все думают. Ад на вкус горький, как скорбь по ушедшему в небытие человеку, как дым дешевых сигарет. Ад пахнет сгоревшими дотла мостами за твоей спиной и пылью старых документов в полицейском участке. В аду царит вечное лето. Бога не существует тоже, а если Он и есть, то Он, должно быть, просто сказочный долбоеб. Опять же: Джину ли об этом не знать. Когда Хант был маленьким живым мальчиком, он тоже был верующим. Понимающий голубоглазый Бог, которого нужно уважать, и все такое прочее. Когда отец просыхал хотя бы на час, а старший брат еще не принимал, они часто ходили семьей в церковь. Не каждое воскресенье, конечно, но по крайней мере раз в месяц бывало. Джину нравилось ставить свечки, сидеть на лавочке и общаться с матерью: мам, привет, у меня все хорошо, целовался с девчонкой, отца все утро тошнило, Стью слишком гордый и взрослый, чтобы за ним убирать, поэтому пришлось мне, а еще тройка по физкультуре и я сломал однокласснику нос. пока. передавай привет бабушке. А сейчас можно разве что только такое письмо составить: мам, привет, у меня все хорошо, я не могу перестать любить мальчика с самым заносчивым ебалом из всех мною виденных, утром напился и потом долго тошнило, я уже гордый и взрослый, но пришлось самому за собой убирать, а ещё во время погони была пиздецкая отдышка и я сломал подозревемому нос. пока. передавай привет бабушке, отцу и брату. Правда, проблема в том, что Хант в церковь больше не ходит: теперь-то уже незачем. Да и не с кем. *** — Был ли ты когда-нибудь влюблен, Джин? — спрашивает его Алекс и заглядывает ему в лицо обеспокоенными глазами. Мертвыми глазами. Когда Алекс появляется в отделе, Хант уже знает, кто она такая. Сразу же понимает. Она — такая же, как Сэм. Смелая, добрая, порядочная. И в коме. Она пытается быть живой, при этом даже не подозревая, что ее попытки абсолютно тщетны. У нее никогда не получится вернуться назад. Оставь надежду, всяк сюда входящий. Правила игры таковы: назад, к живым, нельзя, можно только вперед. Или же можно застыть на месте, замерзнуть неподвижной статуей ангела с кладбища, остаться на время здесь. Остаться у Ханта. Да все они такие, смелые и добрые. Сколько их было? Сколько их будет? Джин ловит душу каждого человека, каждого, кому умирать было сложно, кому умирать было не вы но си мо, и бережно помещает их в шкатулочку своего разума. Он хранит их в кармашке до тех пор, пока они наконец сами не рискнут и не сделают последний шаг вперед. Он мягко, ласково ведет их за ладошку до самого конца. Алекс с улыбкой называет его Хароном. Перевозчиком и хранителем человеческих душ. На самом деле он был просто мертвым мальчиком, заигравшимся в Бога. Алекс такая же, как Сэм, и в то же время совершенно другая. Она недостаточно хороша. Джин знает, что забудет ее сразу же, как только она уйдет, но до того, как появится кто-то новый. Ебаного Тайлера он почему-то забыть не может. Возможно, все дело в том, что Джин не хочет его отпускать. Возможно. Он никогда не признается в этом даже самому себе. Алекс тоже не может забыть Тайлера, пусть и в другом смысле. Она заводит разговор о нем чуть ли не в самый первый день пребывания здесь. Джин говорит ей: — Он умер. И все. Алекс ему не верит. — Да, но как? — Во время погони свалился на охуенно большой скорости в канал и был таков. Его тело так и не нашли. Алекс опять ему не верит. Она — целеустремленная женщина, при жизни далеко могла бы пойти — продолжает копать, и тогда Джин чуть сдает позиции и говорит ей: — Он сказал, что хочет уйти, и обратился ко мне за помощью, а я не смог ему отказать. Потому что все дело в чести, Алекс, в преданности. В вере. — В вере? Но в кого? — не понимает она. Джин игнорирует ее поистине тупой вопрос (даже для нее это слишком жалко) и припечатывает: — Короче говоря, куколка, я помог ему подстроить самоубийство. Ну, то, с машиной и каналом. И я больше никогда его не видел. Алекс поджимает губы. Она, ожидаемо, снова ему не верит. Она считает, что Джин убил Сэма, потому что тот якобы стал слишком сильно путаться под ногами. Версия эта идиотская. Бред полнейший. Больной вздор мертвячки, сошедшей на том свете с ума. Она считает Тайлера просто навсего загадкой, которую нужно решить — и тогда она вернется "домой". Алекс считает его не более чем очередным детективным делом, некрологом, сухой бумажкой, ключом. Джину хочется прокричать ей в лицо: Сэм не был просто какой-то "функцией" для помощи другим. Он был гораздо сложнее этого, глубже. Да, он действительно был похож на пазл, состоящий из кучи абсолютно разных деталей, которые, казалось бы, должны противоречить друг другу, однако не делают этого. Да, он вечно был скрытным и не всегда понятным, но Джин пытался его понять. И у него через раз, но все-таки получалось. Ему нравится считать, что в конечном счете никто (включая и реальный мир) не знал Сэма Тайлера настолько хорошо, как в свое время смог узнать он. Честно говоря, он мог бы составить по Сэму целый отчет на дохуища страниц. Как отчет полицейский, но только более... любящий, интимный, что ли? В первую очередь, Сэм был, конечно, копом. Сильным, порядочным, замечательным копом. Джин перенял у него больше, чем у кого-либо, кого он вообще встречал. Тайлер учил его поступать правильно, подавал пример, в нужный момент останавливал и бил по морде, когда тот переступал черту. Нарушение границ чаще всего происходило случайно. Джин просто так никогда и не знал, где именно черта проведена; он умер прежде, чем узнал. А еще: у Сэма были умные серые глаза и дурацкая короткая стрижка. Его волосы было очень приятно ерошить пальцами, особенно там, где жесткие и на затылке. Он млел от этой ласки, глаза серые закатывал и подставлялся под ладонь, как преданная и влюбленная в хозяина собака. А еще: Сэм не любил конфликты, но — единственный из всех прочих — мог вступать с Джином в перепалки совершенно бесстрашно, язвить, угрожать, драться, отстаивать свои позиции и отвечать на его крик своим. И не просто мог — а хотел. Он любил быть вжатым в стену не меньше, чем Джин любил его вжимать. Хант в приступе ненависти — любви, на самом-то деле — вжимал его во все подряд: в стену, в дверь, в шкаф, в стол, в стул, в машину, пару раз даже в перепуганного Криса. И однажды Сэму это надоело. И однажды он просто потянулся вверх и проехался губами по его изуродованной старым ожогом щеке. А потом перешел чуть левее и нашел его губы. И это было идеально, это был их первый поцелуй. Он был на вкус как лето, как сгоревшие дотла мосты, как кровь с разбитой губы Сэма и дым сигарет, въевшийся в рот Ханта. Джин помнит момент своей смерти чересчур хорошо для своего же блага: мир тогда взорвался огнем и болью. В момент поцелуя с Сэмом мир взорвался тоже, но в совершенно ином смысле. Это было иначе. Это было и д е а л ь н о. А еще: Сэм был фриком, помешанным на контроле, порядке и системе. К примеру, у него была смехотворная привычка перед началом допроса раскладывать на столе ручки в идеально ровный рядок. Джин нарочно ручки со стола сбивали и грубо, громко, фальшиво смеялся, когда Сэм с упрямством живого человека опускался на корточки, собирал упавшие вещи и испепелял его взглядом снизу вверх; Хант от такого взгляда почему-то чувствовал горячее жжение возле солнечного сплетения, но сперва — как распоследний идиот — наивно не предавал этому значения. Но это, конечно, только поначалу. Джин довольно быстро (но все равно очень поздно) понял, что к чему. Что к чему: он, блять, въебенился по самые уши. А еще: Сэм иногда, в порыве горящего расследования, мог забить и на сон, и на еду; и то, и другое приходилось впихивать в него почти что силой. Однако, в лучшие дни он мог прохрапеть дохуища времени. Джин иногда посмеивался над ним: если бы он был животным, то сто процентов коалой. После их первого секса он проспал девятнадцать часов подряд, и тогда Джину, который не решился разбудить в кои-то веки вырубившегося Тайлера, пришлось закрывать дело в одиночку. Кстати, дело ведь было простецкое, всего лишь ограбление продуктового магазинчика с одной человеческой жертвой. Но без Сэма раскрыли они его хуево: Джин вцепился в первого же предложенного Рэем подозреваемого и по малолетней дурости не рассмотрел все варианты. Сэм, когда проснулся, за пять минут понял, что они взяли не того парня, и устроил взбучку. После этого случая он вечно любил почесать свое ненаглядное эго и, прикусывая до боли нижнюю губу Ханта во время поцелуя, шептать: — Ничего-то ты без меня не можешь, шеф, даже ограбление раскрыть не можешь. Я для тебя — все. Джин ненавидел (нет) его в такие моменты и кусался с нежностью в ответ. Однако, в плохие дни — в особенно плохие дни — он не спал. По крайней мере в нормальном понимании этого слова. Он мучился кошмарами, только ему одному известными: Сэм никогда ни с кем не делился, от чего кричит и мечется на простынях. Джин не спрашивал, а нахуя? психология, эти ваши "разговоры по душам" — все равно ведь чушь собачья. Джин просто обнимал его со спины, прижимался лицом к вспотевшему затылку и душил его страхи с заботой влюбленного в жертву убийцы. А еще: Сэм просто обожал готовить и действительно умел это делать. На их третье официальное свидание они договорились встретиться у Сэма дома, Джин пришел туда в надежде — метафорически — сожрать Тайлера, а в результате — буквально — обожрался его стряпни. Да так, что потом и с места двинуться не мог. В ту ночь планы на богохульства, секс и на "сожрать Сэма ебаного Тайлера" пришлось отменить и обойтись только просмотром телика и ленивыми тисканиями друг друга на одной кровати. Но не то чтобы кто-то из них двоих был против. А еще: Сэм был бляздецки эмпатичным и до проблем абсолютно каждого на свете человека ему было дело. Считал себя обязанным всем помогать, чуть ли не местной мессией. Да, он был нарциссичным мудаком, но заботливым нарциссичным мудаком. Случайно встречал на улице избитую, рыдающую женщину — и тотчас же обещал ей помочь. Защищал каждого черного и голубого так, будто они были ему как минимум братьями родными. Джин этого не очень понимал и искренно ужасался перспективы развития общества в будущем, откуда этот толераст и прибыл. Джин не понимал. Его учили не тому и не так. Впервые он отпустил достаточно длинные волосы, будучи ещё нескладным подростком. Для удобства он собирал их сзади в хвост старой замызганной резинкой, что сразу же взбесило отца, когда он наконец впервые за месяцы немножко протрезвел, разлепил стеклянные глаза и как следует рассмотрел Джина. Стью тогда уже исчез на улицах, защищать его было некому, и отец это знал. И пользовался. Чудом выживший во Второй Мировой старик возомнил себя царем. Когда он замахнулся и со всей пьяной дури вдарил раскрытой ладонью по лицу, Джина мотнуло так, что он не удержался на ногах и жалко упал сломанной куклой на колени перед ним. — Побойся Бога, ты же выглядишь как пидор. Девчонка! Отец сплюнул на пол, ему под ноги, и ушел. Джин до ужаса твердыми пальцами стащил с волос резинку и обкромсал себя ножницами под горшок. Правда, потом он умер, попал сюда и отрастил волосы снова, но отец об этом уже никогда не узнал. И к лучшему. Правда, и пидором он так и не перестал ни выглядеть, ни быть на самом деле. Но об этом знал только Тайлер (и вместе с его уходом эта тайна ушла тоже. ну и к лучшему). Заколками, однако, он так больше никогда и не пользовался. А еще: Сэм был гордым и упрямым до чёртиков. Баран. В этом плане с ним иногда было сложно просто пиздец, ты ему слово, а он тебе — тридцать два да еще и щурит по-лисьи хитрые глаза, да еще и улыбается с чисто английской вежливостью и одновременно с вызовом, мол, знаю я, что я прав, и вам, шеф, меня из расследования не выгнать; и вам меня из участка не уволить; и вам от меня вовек теперь не отвертеться; И, даже когда я умру перестану быть, вам меня ни за что не забыть. Он мучался вопросами справедливости и морали, добра и зла, жизни и смерти, тогда, когда Ханту, в целом, было очень похуй, и заставлял его задумываться над этим тоже, чуть тормозить, думать — только потом делать. Он ругался, если Джин лез к нему с поцелуями посреди бела дня и участка, но всякий раз позволял и отвечал украдкой. Вступал в споры с той же увлеченностью, с которой отсасывал. С утра, сонный и разнеженный, мял пальцами живот Джина и добивался от него хриплого протестующего гогота. Смеялся с его оскорбительных шуток всегда очень тихо, но вместе с тем для Ханта оглушительно, потому что его смех был чистым счастьем, а счастье любит тишину. Целовался грязно, в матрац втрахивал медленно. Когда Сэм кончал, его серые глаза темнели до абсолютного черного оттенка и закатывались назад до белков, а лицо покрывалось стремительным руменцем. Любимый медальон качался на цепочке в воздухе прямо перед лицом Ханта, и тот никогда не мог удержаться и не податься чуть вверх, чтобы прихватить зубами цепочку и шею Сэма заодно. Тайлер пытался восстановить загнанное дыхание и одновременно подставлялся под нежный рот. Его пульс на языке Джина зашкаливал, хотя по всем законам физики (и законам Божьим) его сердце не должно было биться вообще. И это было самой любимой музыкой Джина на всем том свете. А еще, а еще, а еще... Продолжать можно неиронично вечность (благо, у Ханта ее имелось в избытке). Но в конце своего "отчета" Джин бы обязательно подвел черту, написав: Сэм любил и был любим. Сэм был... Сэм был, а не есть. *** — Был ли ты когда-нибудь влюблен, Джин? Насчет влюбленности — не факт, что и была она, конечно. С чувствами всегда сложно, с их определением — тем более. Но у него был Тайлер, и этим все сказано. И его было мало, его всегда было так катастрофически мало, Джин старался пить его, как воду, как воздух, пока была такая возможность, потому что знал, что рано или поздно Сэм исчезнет, потому что Сэм не может остаться тут навечно (в отличие от него самого). Остаться. Остаться значит быть всегда вместе с Джином. Ни одного лишнего шага ни назад, ни вперед. Сперва Тайлер не мог остаться и не хотел идти вперед, он хотел вернуться назад. В мир живых людей. Хотел больше всех остальных вместе взятых. А чтобы туда вернуться, нужно — как ему думалось — себя убить. Самоубийство и возвращение стали его идеей фикс, которой он порой совершенно не мог сопротивляться. Он хотел умереть из чистого врожденного упрямства и жажды восстановить над своей жизнью былой контроль, но он совершенно не хотел, собственно... жить. Сэм не умел этого: жить. Ни там, в реальном мире. Ни здесь. В этом плане тот явно где-то проебался, у него в голове дыра вместо мозгов (или вместо сердца) — не иначе. У него не было друзей, сплошь только рабочие и приносящие пользу отношения. Он не понимал смысла развлечений, в паб его приходилось затаскивать силком, точно так же приходилось впихивать в него и еду. Он ловил кайф только от раскрытого дела и — еще немножко от Джина. И то, последнему он научился далеко не сразу. Хант пытался помочь ему всеми силами и при этом не особо палиться своим неравнодушием. Выходило хуево. Сэм замечал, конечно же, он, блять, замечал — глазные яблоки бы ему прострелить, право слово. — Отъебись, я в порядке, Бога ради, — огрызался он каждый раз. Бога ради, а сам-то убежденный атеист. Я в порядке, а у самого-то мешки под глазами размером с Манчестер и плывущий от усталости взгляд. Джин слушал его отъебись со всем вниманием, а потом прикрикивал, вздергивал с рабочего кресла, запихивал в Кортину и отвозил в паб; в парк; на закрытый кинопоказ порнушки; домой, к нему или порой даже к себе (а позднее, когда они созрели до совместного жилья года так через три — к ним). И Сэм — осунувшееся лицо и пятна чернил ручки меж пальцев — ему позволял. Отработанная схема. Идеальная. Вся идиллия пошла прахом, когда Сэм предал команду — предал Джина — ради мечты. Ради той самой идеи "вернуться". Когда выдавали бесплатные путевки обратно в жизнь, Тайлер вырвал у судьбы (у Бога? у Джина?..) одну такую с криками и со слезами. Он ожил. Воскрес, блять, как недоделанный Иисус. Добился своей цели — но счастливым не стал. Джин был готов (далеко нет, но остальным это знать было необязательно) его отпустить, но... Но он сам не отпускался. Он вышел из комы, проснулся, пожил пару дней в реальной реальности, чутка помучался, заскучал и совершил самоубийство, чтобы вернуться обратно. Исполнил-таки свою давнюю мечту "умереть и вернуться", но совсем не так, как хотелось ему изначально. Есть один нюанс: умер он в реальности, вернулся он в голову Джина. Дело в том, что в голове Ханта лучше. Здесь по-летнему тепло, по-подростковому наивно и по-живому ярко. Джиновская Британия выглядит такой, какой он запомнил ее еще при жизни: преданная Королеве, желто-серая, шумная, пропахшая дымами заводов и оттого горькая, но очень родная. И это подкупает. Здесь со счастливым концом раскрываются преступления: подонки попадают в тюрьму, а добро побеждает. Здесь нет бюрократии и нудной бумажной работы, только перестрелки с плохими парнями, что дает копам радость и адреналин стабильно каждый день. Не жизнь — а сказка. Подростковый приключенческий комикс. Здесь и дышится легче. Тут не составляет труда жить. Даже для такого фрика, как Тайлер. Так что неудивительно, что он в конце концов полюбил эти места. Сэм (для протокола: высокомерный перфекционист с выработанной системой раскладывания блядских ручек) полюбил мир (для протокола: пиздецки хаотичный, непредсказуемый, созданный на изнанке ебанувшегося мертвого сознания Джина) больше, чем свою собственную жизнь в стабильной серой реальности. И как его угораздило? Как можно было так сказочно проебаться? Как можно было умереть ради жизни после смерти? Если бы Ханту позволили отсюда свалить, он бы ни за что не вернулся обратно даже при условии, что Сэм бы был тут и ждал его. (нет. вернулся бы. конечно же, блять, вернулся) В общем, когда Сэм поменял местами реальности, вернулся и с довольной улыбкой смотрел снизу вверх, Джину хотелось ему въебать и кулаками, и губами одновременно. Он сделал первое, а Сэм не выдержал и закончил второе. И это то, как у них всегда все работало. И это было идеально. Все, что потом (целых шесть лет) было между ними, тоже было таковым. А Алекс ему не верит. Она считает, что Джин Сэма ненавидел и это было взаимно, она не слушает и не слышит. А ещё — с какого-то бодуна считает, что если узнает, как Сэм "по-настоящему" умер, то вернется назад. Домой, к живой дочери. Упертая как баран. Коза, блять. И совершенно не поддаётся никакой дрессировке. С новичками всегда так, немного трудно. Они все поначалу потерянные и потому агрессивные, чужие. Но их легко приручить, и уже спустя месяц (месяц ли?.. время здесь — понятие растяжимое) они едят с рук и с готовностью подставляют голову — душу — под краткую небрежную ласку пропахших сигаретным дымом ладоней. С Сэмом было не так. С Сэмом было на разъеб. Когда Тайлер впервые появился в участке, он был весь: прищуренные злые глаза и улыбка человека с завышенным чувством собственного достоинства. — Ну давай. Удиви меня: какой сейчас год? И так все началось. Джин Сэма ненавидел, и это было взаимно. Он не заметил, как в Тайлера упал, прямо-таки провалился, как под талый мартовский лед. А когда таки заметил, было уже поздно предпринимать что-то — он не из тех, кто трусит и назад поворачивает. Вместо этого он остановился — застыл, ни шагу вперёд, ни шагу назад — и ждал хода Сэма. В конце концов это ведь ему решать: оставаться тут или, наконец, дальше? Сэм ничего не решал. Сэм хотел назад, а еще считал, что все ему обязаны и что он все на свете знает лучше других. Он совал нос, куда не следует, он лез в отчеты полиции, в дела мафии, в душу к Джину, будто ему там больше всех надо, будто ему там самое место. Он отказывался бояться Ханта. И уважать, честно говоря, тоже. Он отказывался слепо следовать за шефом, — вместо этого он вел сам. И Джину впервые в жизни захотелось кому-то (ему и только ему) позволить вести. Подчиниться. Между "быть" и "не быть" Сэм всегда выбирал первое. Быть — резким, настойчивым, непокорным, занудливым. Бить — больно, кулаком, в челюсть, в ответ. Сэм был меньше ростом и в целом меньше в размерах, но это абсолютно не мешало ему смотреть на Ханта сверху вниз. Иногда это раздражало — что они не на одном уровне. Джину хотелось вздернуть его за многосручую кожанку кверху и прошипеть прямо в лицо: — Сука ты, блять, нахуй, пиздец. Или: — Пошел ты, Тайлер! Или: — Ты че творишь-то? Не ты здесь, блять, не главный! Ты думаешь, что ты лучше всех? Лучше меня? Пошел ты! Или: — Мне тебя выебать, чтобы ты уже, блять, наконец заткнулся, или что? Или: — Иди нахуй, слышишь, педик? Глэдис? Тайлер? Сэм? Сэм. Сэм. Сэмми. Милый, душа моя, мой мальчик. Хотелось. Но Сэм каждый раз изворачивался в его руках и бил (больно, коленом, в пах, не в ответ — а первым) прежде, чем Джин успевал оформить в голове адекватную мысль и высказать ее вслух. Сэм изворачивался и уходил, Сэм чего-то смущался и совсем немножко чего-то боялся. Скорее всего, боялся себя самого. А потом однажды сам потянулся вверх. И поцеловал. А Джин ответил. А потом Тайлер предал и ожил. А потом покончил реальную жизнь самоубийством, и вернулся, и полез целоваться так, будто никуда и не уходил вовсе, будто теперь все будет хорошо и теперь он никуда не уйдет — и Хант ему поверил. *** Зря поверил. Алекс сейчас спрашивает у него: — Был ли ты когда-нибудь влюблен, Джин? Сэм тогда сказал ему: — Ты не всегда можешь спасти тех, кого любишь, шеф. Сказал, дразняще смеясь и от смеха задыхаясь. Счастливый такой, дурачок. А потом — спустя семь лет — он ушел. Не умер. ушел Воспоминания имеют свойство если не стираться до конца, то тускнеть и скукоживаться уж точно. Джин теперь почти забыл его голос, вкус, запах. Джин совсем смутно помнит, как ощущались его прикосновения к себе и свои прикосновения к нему; каково это было: целовать хмурые морщинки на его лице и губами чувствовать, как они с каждым поцелуем разглаживаются все больше. И так далее, и так далее — список тускнеющих воспоминаний огромен, а составлять его слишком уж больно. Но вот момент его ухода в небытие остался лежать возле самого сердца и никак не желает тускнеть, не желает уходить (или его попросту не хотят отпускать). Уход Сэма — это метеорит, воспоминание о его уходе — самый глубокий кратер. На дворе 1980. Лето. — Сэмми, возьми пива мне и остальным. К пабу Нельсона они подошли неспеша и спокойно. Вокруг сгущались сумерки, Сэм от вечерней прохлады зябко повел плечами, и Джин, хватанув в воздухе его замерзшую руку, стиснул её в пальцах. Должно быть, Сэму было немного больно. Зато тепло! Пускай тогда и не думает жаловаться. — Спасибо, что помог мне подстроить самоубийство. Не представляю, как бы у меня получилось это провернуть без тебя. — Ты без меня в принципе свалить бы отсюда не смог, давай начнем с этого. Он ожидал в ответ высокомерную насмешку — потому что это как раз то, как они привыкли общаться друг с другом, это их... язык любви? — но Сэм ожиданий не оправдал. Просто со всей серьёзностью кивнул. А глаза у него — теплые-теплые. — Да. Спасибо. — Ой! Сопли-то не разводи, — возмутился Хант и сжал чужие пальцы еще сильнее. — Ты всегда можешь на меня положиться, Тайлер. — Джин! Пусти! У меня сейчас пальцы от тебя захрустят, будешь так давить. — Я до такого не додавлю. Или че, думаешь, совсем уж я долбаеб? Из горла Сэма вырвался краткий хриплый смешок, словно он только что услышал самую забавную вещь на свете. Джин вслушался в этот звук с болезненным вниманием, чуть ослабил хватку. Тот сразу воспользовался моментом и выскользнул из его ладони, кажется, не только пальцами, но и душой — в руке стало ужасно пусто. Чтобы не хватать беспомощно воздух, Джин спрятал руки в карманы пальто. Они синхронно сделали еще один шаг и остановились неподалеку от крыльца паба. Понимание происходящего накрыло пиздецом с головой. Если из-за дверей сейчас выйдет Нельсон и прервет их прощание, то Джин достанет из-за пазухи пистолет и без сожалений всадит ему в голову пару пуль, даже не посмотрев на то, насколько сильно он там, блять, приближен к Нему. Но Нельсон понятливо не вышел. — Вот и все, да? В ответ Сэм молча кивнул; у рта притаились складки печали. Он позволил на долю секунды притянуть себя поближе и провести по щекам разбитыми в кровь костяшками пальцев; его грусть (не за себя — за Джина) на лице чуть сгладилась. Слава Богу. Так ему нравилось намного больше. Ему хотелось сгребсти Тайлера в медвежьи объятия и зашептать горячо на ухо: улыбнись еще? улыбнись так, будто мы тут не в последний раз, будто мы и в самом деле за ебучим пивом пришли? пожалуйста? Но он не сентиментальный пидорас и никогда им не был, и никогда не станет, ну уж нет, ни за что. Вместо этого он сделал шаг назад. Сэм не дал ему сбежать, поймал за локоть, заглянул в лицо. — Только одна просьба: пожалуйста, не оставайся один, Джин. Тебе противопоказано. — Кто мне такую хуйню противопоказует? — с вызовом ухмыльнулся сверху вниз Джин. — Я, — он подался вперед, впечатался губами в шершавую щеку и, вырывав из его груди болезненный вздох, добавил ему в кожу шепотом: — Я же тебя знаю. Джин за плечо оттолкнул его от себя в сторону паба. Тот, для себя непривычно несконцентрированный, запутался в своих же ногах и чуть не упал, но вовремя восстановил равновесие. — Ну бляздец ты конечно. Сопли тут развел, а мне за тобой теперь убирать. Сэм проигнорировал его ворчание с выдроченным за семь лет терпением и продолжил настаивать: — Будь в порядке. — Схуяли я должен быть не в порядке? — Ты запросто можешь сейчас меня проводить, а потом пойти и перестрелять добрую половину участка, — Сэм мельком улыбнулся будто старому воспоминанию о былой любви, но его улыбка тут же угасла. — Не делай так. — Ты правда думаешь, что я буду по тебе так сильно скорбеть? И не надейся, душа моя. — Ты не такой сильный, каким хочешь казаться внешне. Если ты и дальше будешь притворяться, рано или поздно тебя разъебет. А если разъебет тебя, то разъебет и весь этот мир, понимаешь? Проигнорировав его наставления с чистой совестью, Джин в лоб задал последний вопрос в тщетной попытке оттянуть страшный момент ещё хотя бы чуть-чуть: — Ну вот неужели нельзя было подождать до завтра? Ты не сможешь сделать завтрашний день хуже, потому что в любом случае это будет ебаный понедельник! — Нельзя. Я больше не могу здесь оставаться. — Тайлер, я тебя, блять, не понимаю! — с горечью в голосе рявкнул Джин. — Почему? Тот улыбнулся отвратительно светлой улыбкой настоящего праведника. — Я... Думаю, я наконец смирился со своей смертью и готов двигаться дальше. Он, сука, смирился со своей смертью, а Джину теперь придётся смириться с его уходом в небытие! Да ни в жизнь! Никуда он его не отпустит, загребет, въебет в морду, закинет на плечо безвольной тушей и утащит подальше от этого треклятого паба, он... Хант играет желваками, тупит взгляд о носки туфель и наконец произносит: — В последний раз спрашиваю: ты действительно хочешь уйти? — Да. И тебе нужно меня отпустить. Только сначала пообещай, — мягко, словно на переговорах с опаснейшим преступником, закольцовывает их разговор он. Джин в открытую, показательно закатывает голубые глаза. — Ну так если хочешь. А теперь иди давай уже! — Джин. — Дороти, — передразнил его Джин, тем временем пытаясь вызвать огонек для сигареты, но тщетно: зажигалка ни в какую не поддавалась. Сэм с хмыканьем отобрал у него зажигалку и чирканул колесиком. Джин наклонился над его руками и с наслаждением прикурил. Он будет скучать по таким моментам. — Пожалуйста, — прошептал Сэм, смотря на него большими глазами сверху вниз. Это обезоруживает, действует безотказно (обычно Джину перепадал такой взгляд в позиции, когда он стоял на коленях). К черту. Джину приходится, несмотря на глубокое сожаление в груди, распрямиться в полный рост. Сигарета чуть-чуть жжёт пальцы. — Ага. — Не просто "ага", а пообещай. Какой же он душный. Через минуту (максимум — две) он перестанет таким быть. Он в принципе перестанет быть. Так что какого дьявола? Он не настолько жесток, чтобы не выполнить последнее пожелание смертника. — Обещаю, блять, иди нахуй! — Джин не выдержал, сорвался на крик. Спрятал глаза от Сэма и его взгляда, всезнающего, всепонимающего, все-нахуй-прощающего, как будто это он тут местный Божий посланник, раздающий прощение налево и направо, провожающий в путь последний каждого желающего. — Пошёл в пизду! Тебя такое обещание устраивает, душа моя? Его крик, вопреки всякому здравому смыслу, Сэма успокоил — наверное, это тоже за последние семь лет стало привычкой. Он сделал несколько легких шагов по направлению к пабу и, обернувшись через плечо, в последний раз сощурил лисьи глаза. — Да. Спасибо, шеф. И ушел, больше не оборачиваясь. Джин прижал сигарету к губам до ужаса твердыми пальцами. Вот и все. Просто два друга разговаривали о пиве. Ничего такого. Просто ещё одно воскресенье среди бесчисленного количества других. А вот Алекс считает, что Джин убил Сэма! Полнейшая чушь! Когда Алекс идет по так называемым "горячим следам", они приводят ее к одинокой церквушке где-то в пригороде. Джин пытается ее остановить, боясь, что она найдет останки человека с разъебанной левой глазницей и примет его за Тайлера — и он не знает, как будет оправдываться. У него не хватило бы слов на объяснения. У него не хватило бы сил. И времени, честно говоря, тоже, и это при условии, что оно тут бесконечно вечно. К счастью, вместе с останками Алекс находит в земле кое-что еще. Намного хуже. И в то же время лучше, потому что это "кое-что" освобождает его от объяснений целиком и полностью. — Он был тощим. Тощим пацаном, которого следовало бы откормить, — в загробной тишине бормочет Джин, стискивая в пальцах полицейское удостоверение сержанта Ханта. И Алекс, смотря на фотокарточку этого парнишки пораженно огромными глазами, наконец верит ему. Верит в него. И верит в историю Сэма Тайлера. В конце концов он Сэма не убивал. Он Сэма всего лишь проводил. И таким макаром он проводит всех остальных. — Рэймондо, сын мой, будь другом, возьми пива мне и остальным. На дворе 1983 год, лето, вечер — как и обычно. У дверей паба Нельсона столпилось четверо, помимо него самого, человек. Джин смотрит на них: узнает и не узнает одновременно. Сэм — будь он, конечно, здесь — не узнал бы. Слишком много изменений произошло после его ухода. Рэй курит в три раза больше прошлого (и допустимого, честно говоря, тоже. но не Джину его осуждать, право слово, не Джину). Крис теперь щеголяет с высветленными на кончиках волосами (как ни странно, ему идет). Шаз держит за руки их обоих (Джин не уверен, что это такое, зачем, а главное нахуя. но он уверен в том, что из той точки пространства и времени, откуда прибыла Алекс, этому уже дали название. ну и Бог с ними, с этими тремя извращенцами). Он и сам, по правде говоря, изменился. Если его нынешнего увидел бы сейчас Джин из 1973 года, то он не узнал бы. Скривился бы презрительно, назвал бы дряхлой размазней Дороти, и был бы абсолютно прав: возраст прибавил ему еще чуток веса, морщинок на лице и седых прядей в прежнем золоте волос. Но и в плане характера, к своему стыду, он тоже стал разительно мягче, даже тише будто (хотя иной раз нет-нет да и всколыхнется внутри былая жажда приключений на задницу, как у настоящего девятнадцатилетнего парнишки). И в этом все дело. За последние семь лет его личность старательно менял Тайлер, за последние три года — скорбь. Все так или иначе изменились, а вот Алекс... А Алекс просто заменяет Сэма. — Шеф, это все? Мы уходим? Да, уходите. Эти вопросы по-глупому отзываются болью в груди. Думается, Сэм все-таки был, как и обычно, прав: ему противопоказано оставаться одному и себя разъебывать. Отпускать свою команду не хочется — но, блять, надо. Иначе нельзя. Утешает только одна мысль: после того, как они войдут в паб Нельсона, они действительно окажутся в лучшем месте. В светлом месте. Эти четверо (и Сэм тоже) заслужили хоть чего-то светлого. В голову приходит и другая смешная, дурацкая мысль: он ведь их забудет. Все-таки, однажды, рано или поздно, против своей воли забудет, как и многих других до этого. И не потому, что Рэй, Крис, Шаз и Алекс были плохими — вовсе нет. Они были уникальными и прекрасными людьми. Джин забудет их потому, что человеческая память не рассчитана на запоминание такого огромного количества лиц, которые проходят через него ежегодно, а он — как раз человек. Пусть и временно (временно ли?) бессмертный. — Шеф, с вами все будет хорошо? — неуверенно подает голос Шаз. На него тупо смотрят четыре пары некрасиво мертвых, остекленевших глаз. Алекс касается мягкими пальцами его предплечья. — Если тебе нужно, чтобы я осталась... О да Господа Бога ради! С какого хера они все (в с е) (каждый и каждая из них) (и даже Сэм, особенно Сэм) считают, что он слабый и что ему нужна сиделка? Прикрыв на мгновение глаза, Джин выдавливает из себя через силу правду: — Да, блять, можете не сомневаться. Я уже пообещал это одному человеку, а я своих обещаний понапрасну не раздаю. — О! Кто он? Мы его знаем? — довольный за состояние шефа, восклицает Крис. Да. Да, вы его знаете. На протяжении семи лет он был вашим боссом, наставником и блядским лучом света в этом беспросветном мраке под названием "ебаное чистилище для ебаных полицейских имени Джина ебаного Ханта". Джин не отвечает. Замалчивает. Алекс все понимает спустя считанные секунды. Почти так же хороша, как Тайлер, но все еще недостаточно. Ни ко го ни ког да не будет достаточно. Она едва заметно кивает ему и убирает с плеча ладонь, видимо, решив, что обещания Джина Сэму хватит, чтобы 'с ним все было в порядке'. Боже, она доверчива как дитя. Даже жалко. Толпа (трое единой шеренгой впереди. Алекс замыкает сзади), смеясь, страшась происходящего и от этого смеясь еще сильнее, медленно подходит к пабу. Прямо перед тем, как за ними захлопывается дверь, Джин видит, как в последний раз мелькает в маленьком проеме широченная улыбка счастливого Криса. И в результате они уходят тоже. Вот и все. Сам Джин уходить боится. Сам Джин умер в погожий летний денек, в день коронации Елизаветы Второй — посмотрите-ка! он настолько преданный подданный Ее Величества, что смог отметить празднество с настоящим размахом и принести в жертву Королеве свою жизнь! Сам Джин умер в девятнадцать лет, совсем зеленым сержантом: по-мальчишески спутанные волосы, ясные большие глаза, желание установить мир во всем мире и полное отсутствие чувства опасности. По поводу своей смерти Джин не помнит ничего, кроме молитвы, скользнувшей в сознании, бессловесной и едва ли хоть кому-то понятной. А еще — там была боль и горящее (буквально) ясным пламенем лицо. Вот боль он запомнил чересчур хорошо. Мир тогда взорвался — и взорвался в плохом смысле. Настоящее лицо выжгло до самого мяса, волосы спалило дотла. На месте большого ясного глаза теперь (и навсегда) большая дырявая глазница, но это всего лишь... реальное тело. В реальном мире. А он больше не имеет значения, верно? Значение имеет только то, что происходит тут. Тут у него есть оба здоровых, живых (ха, какая умора, как смешно пошутил) глаза, а вечным напоминанием о случившемся являются шрамики от ожога по всему лицу. Джин ненавидит свою изуродованную кожу. Сэм любил ее целовать. *** — Был ли ты когда-нибудь влюблен, Джин? — спрашивает его Алекс, и он прячет от нее глаза. в л ю б л е н ? Жалкое слово. Он не был просто в л ю б л е н. Джин срывает с личного дела детектива-инспектора Тайлера его единственную, последнюю оставшуюся в мире фотографию. Срывает — потому что слишком больно, потому что он так, сука, больше не может. Сэм на ней смотрит в объектив камеры нагло и дразняще, по-лисьи щурит глаза с едва заметной смешинкой на радужке. Сэм на ней живой. Сэм на ней не был, а есть. Джин опускает фотографию в костер и наблюдает, как огонь сжирает сначала уголки и постепенно добирается до лица и серых глаз. Еще секунда — и на месте Сэма остается только кучка серого пепла. Развеять бы его прах по ветру над морем, право слово. Но у него нет даже тела Сэма, которое можно было бы сжечь или спрятать под землю свободного местечка на кладбище, куда можно было бы прийти, убрать выросшую с последнего прихода траву, закурить под нависшим серым Небом и подумать о чем-то своём. У него нет тела ни одного из тех, кого он проводил, хотя по идее не помешало бы. Личное кладбище Джина было бы пиздецки огромным, за сотню бы точно перевалило. И он бы их помнил. Всех. Если не лица и личности, то хотя бы имена, фамилии и даты. А это уже что-то, верно? Но все, что у него есть сейчас, — это кучка пепла от последней фотографии Сэма. Поднявшийся ветер будто нарочно пепел сдувает и игриво разносит по асфальту. Джин горбится, обнимает себя руками. Очень хочется заплакать, зареветь в полный голос, как дите, у которого отобрали любимую игрушку, но плакать он разучился, когда ему было двадцать (его взросление — это иллюзия, его взросления не существует. на самом деле ему никогда не было двадцать) (и никогда не будет). Как и его взросления, Бога не существует тоже, а если Он и существует, то Он явно взял бессрочный отпуск от всего этого дерьма. Бога сегодня (и навсегда) замещает Джин. Однажды золотой нимб соскользнет с его башки вниз на шею и удушит его к херам. Однажды он забудет Рэя, Криса, Шаз и Алекс. Однажды он забудет Сэма Тайлера. И однажды он забудет даже данное ему обещание быть в порядке и сломается, окончательно и бесповоротно ебнется, и тогда всему на том свете настанет тотальный бляздец. Но это потом. Не сегодня. Сегодня — он помнит. Когда "последняя партия" (Рэй, Крис, Шаз. Алекс) уходит, Джин кивает самому себе в отражении от стеклянной двери кабинета, откидывает непослушные волосы с лица и расправляет плечи. Ухмылка трогает его целые голубые глаза и разъебанные в мясо щеки нежным поцелуем. Пора приступать к работе. Ну, так кто там следующий? Добро пожаловать на тот свет, солнышко.