Херовый виски и хороший блюз.

      ― Дин, держи себя в руках.       Конечно. Именно этим он и занимается, даже купил не одну бутылку, а две. Вообще-то, надеялся, что хотя бы Сэм разделит с ним «трапезу», но оказалось, что ботанические наклонности всё-таки не пропить. И теперь Сэм сидел за столом Бобби, словно так и надо, и ботанил стопку газет, в поисках новых знамений.       ― А ты не отвлекайся. ― прохрипел Дин, и подмигнул брату. Не ему, черт возьми, указывать, сколько пить. Ох, не ему. И не сейчас.       Но конечно, Сэм не знает. Иногда становится страшно, как много. И тут же смешно, потому что их семья тонет в недосказанностях с самого, блять, её зарождения. Да в таких, что их ни одному психологу не отнесешь.       Порой ему казалось, что монстры ― единственная ниточка, по-прежнему их связывающая. И он проклинал, проклинал их, а заодно и себя, за благодарность им.       Потому что так у него была хоть какая-то семья, хоть какой-то дом. Наспех, криво сколоченная халабуда, с дребезжащим холодильником и вечно сгоревшим ужином, темными, плесневелыми углами, в которых не то, что скелеты ― демоны. Но, если быть честным до конца, Дин любил защищать их. Как грёбаную семейную реликвию, в то время как у всех нормальных это старинные перстни или ожерелья прабабки. Если быть честным, то всё оно стояло колючим комом в горле каждый раз, когда Дин чувствовал, что потеряет хоть одну из этих мрачных, грязных побрякушек.       Если быть честным, то Дин Винчестер до охуения винил себя в том, что они есть.       А с недавних пор, добавилось и еще кое-что. Дин не знал, почему. То ли все дело в разочаровании Каса в Боге, то ли в его вечно растерянных глазах после изгнания из Рая, то ли… Черт его знает. Правда была в том, что сейчас Дин так охуенно залип на его взлохмаченный затылок, что становилось страшно.       Страшно, что из шкафов посыпятся скелеты-демоны.        ― Слушай, ну не было у меня денег на ящик, уж извини. — медленно сказал Дин Кастиэлю.       ― Ничего, это тоже…сойдет.       Кастиэль мимоходом глянул на вторую, еще полную бутылку виски, затем, на миг стрельнув в Дина глазами, тут же отвернулся и, потоптавшись на месте, уселся на кресло напротив него. Ангел сгорбился, и Дин невольно вспомнил, как Кас, так же сгорбившись, просидел почти сутки, когда узнал про Бога. Его глаза все ещё были переполнены болью. Она плескалась в нем, как виски в желудке, и порою выливалась наружу в виде покрасневших глазных яблок, когда ангел думал, что никто не смотрит.       Но Дин всегда смотрел на него.       С самого начала. Стоило засранцу появиться в комнате, он не отводил с него глаз, словно был уверен, что будет лишен легких, стоит ему это сделать. А Кас будто чувствовал. И пользовался, так нагло и бессовестно, что казалось, ему нравилось прикалывать своим взглядом бедного Дина, как бабочку прикалывают булавкой к стене.       Но будь он проклят, если Дину не нравилось это в ответ.       Если ему не нравилось пропадать в его глазах, и блуждать в них, как в лабиринте, как в блестящем ледяном дворце, с той лишь разницей, что глаза Кастиэля никогда не сквозили холодом.       Его глаза рассказывали ему о Небесах. Даже сейчас, когда они были полузакрыты, и из-под тяжелых век глядели с едва уловимой толикой тепла куда-то в сторону. Кас явно был не здесь, и иногда у Дина пробегали мурашки от того, каким далёким взором ангел глядел в никуда, будто слушал долбаные сигналы из космоса. Глядел, и абсолютно не замечал, что Дин прожигает дыру в его коже где-то у виска, вспоминая, какой запах у его волос.       Он выучил этот грёбаный запах. И теперь воспроизводил в памяти, как наизусть выученные песни Led Zeppelin, словно его обладатель не сидел сейчас рядом с ним на расстоянии вытянутой руки. Да к черту, пусть хоть кто-то ответит, существует ли расстояние больше, чем это?!       Дин не знал. И преодолеть его не было никакого шанса. Потому что ангел вдруг выровнялся и искоса глянул на него. Он всего лишь глянет, а Дин уже перенесется в самые глубины преисподней, чтобы сообщить всем сучим демонам, что нет в мире мучений круче, чем это. Он лишь, блять, глянет — а Дин уже захлопнется, замолчит, прожует все, что хотел сказать, и молча кивнет. Он всего лишь глянет, а Дину кажется, что его ударили битой по позвоночнику и зарядили ногой в живот, и вот он уже размазывает сопли вперемешку со слезами по лицу, а колени его вытирают пол.       Кастиэль взял в руку бутылку, и принялся долго и громко пить из ее горла.       И ему плевать, что Дин в этот момент готов был застрелить и себя, и Сэма, лишь за то, что он думал в этот момент. Мысли, огненным градом истребляющие весь разум в его голове, били с такой силой, что он удивлялся, что его не подшвыривало на месте, как зэка на элетрическом стуле.       Кас умел это делать. Сводить с ума простыми движениями. Оборачиваться вдруг красной шелковой простыней, и трястись перед глазами Дина. Словно Дину мало было ада. Словно Кас его вытащил лишь с одной целью — хотел мучать сам. Хотел, чтобы он сдался ему, а не Аластору. А Дин держался, и пытка, эта сладкая грёбаная пытка ангельского производства, выжигала его изнутри.       Воистину, он больше не удивлялся, что ад создал именно ангел.       Иначе как объяснить это умелое, плавное движение рукой, которое Кас производил каждый раз, когда замечал взгляд Дина: он опускал глаза, и проведя пальцами по вечно лохматым волосам, зарываясь в них, заводил руку на затылок, затем слегка взъерошивал волосы и убирал руку. Наверное поэтому затылок всегда был особенно взлохмачен.       Наверное, поэтому Дин хотел умереть. Быстро, безболезненно, и он даже был согласен на безмятежное ничего, на беззвездную библейскую тьму, лишь бы его кожу больше не счёсывали до крови эти до одури мягкие руки. До крови, ведь только так он их ощущал. До крови, потому что это было так редко, что он даже был рад чувствовать боль, когда Кас его касался.       Он хотел умереть — и умирал, стоило ангелу оказаться на расстоянии дюйма от него, так близко, что его прерывистое теплое дыхание касалось его губ. Для Кастиэля, бездушного, задеревеневшего засранца это было ничем. Он приближался к Дину как приближается ученый к препарированой лягушке. А Дин и чувствовал себя ею, распятый, с вывернутыми внутренностями, под прицелом внимательно следящих голубых глаз.       И теперь они снова следили за ним.       ― Ты чем-то обеспокоен, Дин? ― как из тумана, донесся голос ангела.       О да, обеспокоен. Обеспокоен вопросом, сколько я еще протяну, заливая в себя каждый вечер по бутылке виски, словно внутри меня — море кислоты, а это — щелочь. Словно я — демон, а это — соль. Словно, чтобы спасти этот прекрасный ёбаный мир, мне надо выпить как можно больше спирта.       ― Вот думаю, а сколько вампиры могут протянуть без крови? — ответил Дин.       Потому что я чувствую, что понимаю их.       Дин чувствовал себя вампиром, самым грязным, самым отвратительным кровососом из всех, что он повидал. Обреченный жить в вечной обжигающей глотку жажде. Такой, видать, сильной, что они рвут глотки другим, тем, кто слабее. Чертова ересь, да и пусть. Кас взирает на него в замешательстве, и что-то говорит, пока Сэм, подняв брови вверх, и потирая глаза, не уходит, пожелав спокойной ночи.       Так или иначе, если Дин и вампир, то только по отношению к этому отвратному пойлу. Он отхлебнул еще, почти до дна, чувствуя, что принять горизонтальное положение было правильным решением. Голова кружилась, словно он покатался на американских горках, и единственный объект, на котором всё же получалось задержать сонный взгляд, сидел сейчас перед ним, тревожно и внимательно глядя на него.       Наконец-то он смотрит, а не отводит ебучие глаза в сторону, думая о высоком.       Твоё высокое уже ничерта не значит, Кас. Оно свалилось к твоим ногам, и моим заодно, и в сардоническом хохоте заходилось, глядя на наши разочарованные и потерянные рожи. И вдруг оказалось, что оно не стоит и волоска с бороды Бобби. Черт, да как же тебе доказать, что херовый папаша ― это еще не конец?       ― Чуешь, Кас. ― окликнул его Дин.       ― Да? ― ответил он.       ― Не хватает музыки. Кас поднял брови. ― Ты ближе к магнитофону, поставь кассету Уэйтса. — дал чёткие указания Дин. Кас сделал такое лицо, словно пытался вспомнить, что такое этот магнитофон, и что из себя представляют кассеты. Он несколько мгновений озирался по сторонам, как будто только оказался в доме Бобби. Но встал, подошел к магнитофону, и, повозившись с кассетами, включил-таки музыку.       Дин потянулся в кровати, чувствуя, как хрустит позвоночник. Рука затекла и он разминал ее, морщась от неприятного покалывания. Голова все еще кружилась, и музыка, словно на мягких кошачьих лапках пробиралась к его душе, ложась пушистой анестезией на его раскуроченные ребра. На раскуроченные ребра лягушки, которую продолжал препарировать Кас. Его глаза скользили от лица Дина, до его ног и обратно. Он снова изучал его, пьяного вусмерть, развалившегося на диване, с полурастёгнутыми джинсами и задранной до середины живота футболкой.       ― Ну что, теперь нарисуешь меня? ― тупо пошутил Дин и покачал головой, ухмыляясь.       ― Не умею я рисовать, увы. ― странным голосом отозвался Кас.       ― Забудь. ― махнул рукой Дин, закрывая глаза, и на секунду проваливаясь в алкогольный сон.       Но когда он все же проснулся, и резко открыл глаза, сначала хотел заорать.       ― Кас, блин. ― прошипел он. Кастиэль застыл, склонившись к нему, почти касаясь носом кончика его носа.       ― Хватит делать это. — приказал Дин. Грёбаная привычка ангела выводила из себя.       ―Что ― это? ― бесцветно спросил он, отводя взгляд в сторону.       Господи, блять, Кастиэль!       ― Ты смотришь на меня, пока я сплю, твою мать. ― процедил Дин, хватая его за рукав. ― Это неправильно. Так нельзя, ты понял?       В наглых, кристально голубых глазах отражалось его испуганное лицо. Не злое. Не удивленное. Дин увидел свой страх в глазах Кастиэля и от того ему стало не по себе. Он никогда даже не представлял, что выглядит настолько беспомощно перед ним.       Может, поэтому ему вдруг захотелось…       Да нет, к чёрту! Пусть этот болван берет свои охуенные привычки, и проваливает нахер куда хочет. Дин разозлился не на шутку, и от сопливого бриза, растекавшегося в его душе, не осталось и следа. Он с силой оттолкнул ангела, и подскочил на диване, готовый к бою.       ― Это уже не в первый раз, черт возьми. — тихо, но грозно сказал Дин, выставив руки вперед.       Кас удивлённо смотрел на него, как ребенок, у которого вдруг отобрали конфету. Его брови изогнулись в жалостливом изгибе, он приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но закрыл его. Уголки его губ опустились, и он поджал губы, в точности как дитя на пороге истерики.       Но Кастиэль — не ребенок. Он казался отстранённым и Дин почувствовал настоящую угрозу от этого существа. Он не понимал его. Почти никогда. Не понимал, что выражает его лицо. Никогда не понимал, что значат его улыбка в конкретный момент, что он хочет сказать, когда его брови изгибаются вот так, когда тот смотрит на него — уже не в первый раз. Он не понимал, что светится в этих до охуения красивых, древних глазах, когда он смотрит на солнце, такое же древнее.       Кас всегда был чем-то бóльшим, чем Дин может постичь.       Но Дин видел красоту. Что он понимал, так это красоту.       Пускай немного пугающую, как сейчас. Ведь это существо может убить его.       Кастиэль медленно и нерешительно поднял руки, словно говорил «Остынь» и коснулся рук Дина, от чего тот вздрогнул и разжал кулаки.       Эта боль. Она была такой явной, что Дин удивился, что на его запястьях не выступила кровавая роса.       Эта боль. Снова эта боль, и я прошу тебя, Кастиэль, повтори её.       ― Прости. ― шепнул Кас, сглотнув и засунув руки в карманы плаща. Дин едва слышал его голос, что таял в негромкой музыке.       ― Почему тебе нравится это слушать? ― вдруг спросил Кастиэль, подняв на него глаза.       О, поговорим про музыку? Сразу после того, как ты рассматривал меня спящего? Именно этого я и ждал! Прекрасно!       ― Он поёт так, словно сорок лет провел в Аду. ― ответил Дин. Не ухмыляясь. Не отшучиваясь. В последнее время он редко говорил что-то напрямую. А вообще, говорил ли когда-то?       Кастиэль моргнул и закусил губу, а Дин отвернулся, чтобы сбежать. Сбежать от этого внезапного взгляда. Голова закружилась с новой силой. Лунный свет, сочащийся сквозь прорези в засаленных занавесках, словно кровь сквозь старые бинты, падал на лицо ангела. И глаза его светились странным огнём, несущим Дину, как обычно, только одно ― смерть.       Вот так всегда. Я говорю в воздух. Ты спрашиваешь, я отвечаю. А дальше — занавес.       ― Теперь ты должен исчезнуть. ― хмыкнул Дин.       ― Почему?       Ну хватит терзать меня своим ёбаным удивлением, Кас.       Оно было искренним, и от этого у Дина только сильнее сжималась в груди.       ― Потому что обычно ты так и делаешь. Исчезаешь.       Кастиэль шумно вдохнул, и Дину показалось, что его лицо скоро воспламенится от пристального взгляда упрямых голубых глаз. Но ангел вдруг вытащил руки из карманов, и стал медленно снимать плащ, по-прежнему-блять не отводя от Дина глаз. Дин, словно в замедленной съемке, наблюдал за тем, как бежевая ткань спадает с его плеч, и как ангел небрежным и мягким движением кидает плащ на кресло, с которого встал минуту назад.       А Дин смотрел на него, будто во сне, умирая с каждым его новым движением, и с покорной беспомощностью понимая, признавая, чувствуя… Как из того, что он видит, в памяти навсегда записывается пленка. Плёнка, где Кастиэль снимает плащ, светясь в бликах луны, в гостиной Бобби, который так удачно охотился в эту ночь где-то в Техасе. Плёнка, которую он будет хранить в голове, доставая каждую ночь перед сном и прокручивая ее до дыр. До самой смерти. Или до койки в психиатрической больнице, куда он попадёт, если ангел остановится.       ― Сегодня мне что-то не хочется. ― сказал Кас.       Дин не ответил, таращась на него, словно в трансе. Он чувствовал, как его тело заржавело от неудобной позы, в которой он застыл, когда хотел то ли напасть на Каса, то ли защищаться от него. Дин полустоял-полусидел на коленях, одна рука лежала на спинке дивана, а вторую он не знал, куда деть, и то сжимал, то разжимал в кулаке.       ― Ну что ж, отлично. ― нервно ответил Дин. ― Тогда дай мне поспать. И не смотри на меня, черт! Перестань, даже если ты любишь это делать…       ― Нас этому не учат, Дин.       Дин опешил не от того, что сказал Кас, а от того, как он это сказал.       Обычно, Кастиэль говорил ровно, плавно, и это сбивало нахрен с толку. И всегда Дин оставался в дураках, в своих попытках вычислить, что ощущает ангел Господень, когда изрекает свои речи.       Но не сегодня. Не сейчас. Лунный свет сделал Кастиэля прозрачнее, чем всегда. Так Дин увидел его: с залитыми паникой глазами, он схватился руками за волосы. Голубые глаза перебирали каждый предмет, что попадался им, словно в них был спрятан ответ. Да, они бросили расчленять Дина, швырнули его непотребные останки в окно, и теперь цеплялись, едва не за воздух, в поисках ответов.       Потому что, видит Бог, теперь Дин был для их обладателя одним большим вопросом.       ― Не учат…чему? ― запинаясь проговорил Дин, осторожно усаживаясь на диване в позе лотоса, глядя на ангела снизу-вверх. Он чувствовал себя ребенком, пытающимся погладить собаку, зашуганную побоями и скулящую.       Кастиэль вдруг пришел в себя. Он глубоко вдохнул, и затолкал поглубже то, что разрывало его легкие еще секунду назад, вырываясь наружу лишь в виде сиплых фраз. Взглянул на Дина, как-то неправильно, склонив свою голову вбок. А затем тяжело вздохнул, наклонился…       Дин резко вдохнул. Он приготовился к цунами из запаха дождя, травы и чего-то неуловимого. Что-то ему подсказывало, что так пахнут звёзды. Он приготовился ощутить его дыхание на губах, и замер в ожидании. Он ждал, что Кас, по своему обыкновению, с безграничной наглостью сожжёт остатки разума в его голове, лишь одним взглядом. И сию секунду исчезнет, оставив Дина в одиночестве заходиться в судорожных вздохах, какими заходится рыба, выброшенная на берег. Он глядел на Каса, чьи губы подрагивали в истошном, безысходном нервяке, и думал, что это конец. Думал, что после этого — лишь плавно соскользнет в темноту.       ― Любить. ― вдруг выдал Кас. И Дин задохнулся. А прежде, чем успел понять, что Кас собирается сделать, тот легко приблизился к его лицу, и поцеловал его.       ― Воу, черт! ― воскликнул Дин, подняв руки вверх, отвернувшись, быстро моргая, и вытирая губы рукой.       Осознавая. Охуевая.       Он снова поднял голову и теперь таращил глаза на Каса, словно тот только что прикончил котёнка.       ― Я не гомик, Кас. Я…ты понял?       Кас вдруг вцепился в рукава его футболки, и Дин с отрезвляющим бешенством заметил, что держит плечи Каса такой же каменной хваткой.       Не пуская. Но и не отпуская.       ― Не трогай меня. ― прошипел Дин, исступленно кусая губы, вжимаясь спиной в спинку дивана, куда его затолкал Кас. Чувствуя, как на шее натянулась футболка от того, что Кас сжал в кулаках ее рукава. Его собственная рубашка смялась в руках Дина, и он что есть мочи старался удерживать его хотя бы в паре дюймов от себя.       Хотя на самом деле он хотел лишь одного. Вывести Каса из себя, как гребаное пятно мазута с одежды. Хотел задушить себя, лишь бы не слышать его запаха. Хотел, чтобы Кас выжег ему глаза, как он умеет, лишь бы никогда больше не утопать в его, блядских, голубых и чистых.       Но тогда почему позволяет Кастиэлю коснуться лбом его лба?       И почему снова даёт губам Каса волю покрывать несмелыми поцелуями его лицо. Губы. Шею. Дин для верности встряхнул его, из последних сил отодвигая от себя. Но без толку.       И кажется, руки Каса ослабли хватку, и теперь не держат Дина, а исследуют. Едва касаясь, мягко порхают по его плечам и животу и обратно ― к рукам, где Дин держал его. Кастиэль с закрытыми глазами изучал его тело. Будто он хочет попробовать, что это такое ― быть Дином Винчестером. Боже, как будто это кому-то могло бы понравиться! Как будто кто-то когда-то хотел понять, что такое ― быть им! Но, кажется, Касу нравилось. И Кас хотел.       И теперь Дину кажется, хочется жить. Не умереть в его руках, безвольной тряпкой повиснув на его длинных, тонких, сильных пальцах. Не сгореть, став кучкой пепла у его ног.       Хочется жить, ощущая эти руки у себя на плечах. Касаться его спины сквозь белоснежную рубашку. Забираться под нее пальцами, игнорируя гремящее в обеих головах «Нельзя!». Он хотел узнать, каковы на вкус эти грёбаные Небеса. Он хотел узнать, что стоит за его неприступной, странной одухотворенностью. Он хотел быть его кожей. Его глазами, что они сводили его с ума с той секунды, когда он впервые заглянул в них.       И он почти понял. Почти ощутил.       Когда касался губами его раскрытого рта, пока Кас застыл в молчаливом экстазе, не открывая глаз. И Дин последовал его примеру. Он закрыл глаза, и не слышал больше ничего, кроме их синхронного дыхания, и не видел ничего, кроме их рук, переплетенных вместе.       Ему впервые за долгое время, хотелось жить. Жить, не храня кассеты в голове, проигрывая их перед сном. Хотелось, наоборот, их записывать. Раз за разом. Даже если эти разы так похожи друг на друга.       Даже если сверху глядят суровые Небеса.