Eccezione.

Не все в этом мире одарены милыми детскими воспоминаниями, теми самыми студенческими встречами, любимой работой и смертью от старости. Всевышний смотрит чутко, следит и помогает восходящим звёздочкам. Но есть ли ему дело до обделенных? Сжалится ли он над жертвами обстоятельств? Конечно же нет. Ему плевать. И людям тоже плевать. Никому не нужны отбросы общества. Легче забыть бесполезных, нежели проявить хоть долю милосердия, протянуть ломоть хлеба бедняку. Мерзко, не правда ли? Но на этом и строится общество, на животных инстинктах. Выживают сильнейшие, слабаки погибают в одиночестве. Но существуют исключения. Таких принято называть "друзья". Если человек не способен помочь, у него нет права быть другом. Он все ещё никто для тебя, ведь он как все остальные, как серая, блеклая масса, что собрали якобы яркие, самодовольные и эгоистичные фазаны. Арти - человек хоть и нейтральный, но в массу не входит. Взгляд его холоднее льда, но таков способен подарить душевное тепло. Крепки его кулаки, но этими же ладонями он в силах осторожно провести по чужой макушке, убаюкать, приласкать нуждающегося. Далеко не все ценят подобное. Ведь легче заметить одну гадость, чем сто добрых дел. А Етра ценит. Сама судьба подарила право на глоток воздуха, на новую жизнь и второй шанс. Не будь они друзьями, он бы погряз в своей трагедии, не имея больше возможности сбежать. Так бы и умер от рук собственного горе-отца, совершив очередной незначительный промах. Но и при таком раскладе жизнь его - не чистый сахар, а скорее до невозможности кислая малина, что лишь на первый взгляд кажется такой же сладкой и аппетитной, словно это какая-то необыкновенная ягода, райский плод. Плечо к плечу, нога в ногу они шагали по карьерной лестнице. Хоть Сильвестри и был всегда на несколько верст впереди, он все равно чувствовал его тепло рядом. От одной только мысли его шрамы не ныли так сильно, а горькие слезы больше не прожигали горло подобно кислоте, ведь скоро они будут капать не на твердый пол столь ненавистного дома, а на плечо его друга. Радуют глаз его пестрые волосы, гибкий кошачий хвост, слегка резкая, но уверенная речь, ровная, с капелькой гордости осанка. Иногда эти синие глазки, что крайне походили на дорогие сапфиры, могли успокоить даже самую громкую истерику. Никель тоже был награжден матушкой-природой своей приятной внешностью, но ему все равно будто чего-то не хватало. По голове струятся взъерошенные, чернее сажи волосы, средь них затерялись высокие уши. За спиной шатается все тот же хвост, только немного пушней. В отличии от своего приятеля, он гораздо более харизматичен на людях, а карие глаза так и горят поддельной радостью. Для других он - отличник и герой, веселый калека, не по годам умный юноша. Они совсем разные, и это помогает им оставаться друзьями. На часах четко горит половина первого ночи, но ещё не все в такое время легли спать. Частично заклееные пластырями ладони быстро перебирали немногочисленную кучу вещей в шкафу, выбирая что-нибудь более закрытое, чем обыкновенная футболка. Пара минут - и одетый в первый попавшийся свитер Етра спешит покинуть собственную комнату, пролезая через небольшое окно, прежде получше затягивая занавески. Он определённо идёт на риски, вновь сбегая из дома после шумного конфликта с отцом. Будь он кем-то другим - перерезал бы себе вены на запястьях самостоятельно, настолько невыносимо было находиться в этом домишке. Юноша бежит по улицам, спотыкается, совсем не смотрит под ноги. Они сами несут его на место назначения, выжимая из слабого тела последние силы. Дыхание перевести невозможно. Если он остановится - упадет, и встать вновь точно не получится. Ещё пара шагов, ещё пара вдохов через рот - наконец-то он у порога чужого дома. Хотя, и чужим его уже назвать нельзя, в который раз он сюда приходит не по приглашению. Даже стучаться не пришлось - перед запыхавшимся и уставшим дверь распахнула невысокая фигура. Его определенно ждали. — Тебе бы спортом не мешало заняться, а то с такой дыхалкой ты до меня в следующий раз не доберешься. Лучше ходи пешком и бойся меньше, не от стаи собак же убегаешь. - подобное приветствие мало кто оценил бы, но в ответ ему показалась неловкая улыбка. Достаточно трудно было не заметить то волнение, что так и горело во встречающих сапфировых глазках. Никель, практически не слушая, проходит вглубь дома, сразу же устремляется в спальню, за другом. Дверь закрывается на ключ. Сильвестри плавно садится на кровать, предоставляя местечко другому. Да и ждать долго не пришлось, как брюнет уселся на его коленях лицом к лицу, ногами и руками обнимая теплое тело. Позади послышался облегченный вздох, с его плеч в буквальном смысле только что сошла целая гора. Приятно в объятьях, комфортно. Етра чуть поглубже зарывается носом в складки на чужой одежде, вдыхая её слабый, но столь сладостный запах, что был очевидно лучше зловония сигаретного дыма и спирта, что недавно окружало его. В комнате стало совсем тихо. Лишь отдалённый, редкий гул машин за окном смел нарушить их покой. Предстал миг рассуждений. В голову к брюнету стали закрадываться навязчивые мысли, прокручиваясь в голове ещё по несколько раз и заставляя беднягу крепче вцепиться в спину товарища. Тревожный взгляд замелькал по комнате в поисках отвлекающего маневра, но во мраке спальни не нашлось ни единого выделяющегося предмета, что мог бы занять его разум. К горлу подступил ком, в уголках глаз образовались солёные капельки. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, с каждым ударом подталкивая паренька все ближе и ближе к очередной истерике. Никель чуть отстранился, горбясь и утыкаясь макушкой в грудную клетку своего друга. Все тело пробивало дрожью, перекрывали доступ к кислороду бесконечные слёзы, протекавшие внутрь по глотке. Дрожащие ладони вцепились в одежду мертвой хваткой, дабы помнить о том, что он сейчас не один, что рядом есть друг. Всхлипы становились всё чаще, выбивали из него хриплые крики, в которых невозможно было сложить ни слова. Лишь ошметки душевной боли. Арти был совершенно спокоен. Пальцы плавно исследовали макушку беспокойного, нежно поглаживали, иногда нарочно задевая поджатые ушки. Пульс ровный. Голова чиста. Взгляд ясный и краткий, но столь нежный, что не остаётся неприятного осадка где-то внутри. Он принял Етру таким. Принял и понял все его эмоции, позволял им периодически выходить наружу. Он принял его громко плачущим на своих руках, с безобразным, раскрасневшимся лицом, всего в порезах и синяках, пришедшего посреди ночи. Без единой темной мысли, без единого косого взгляда, без единого слова в сторону этого человека он принял, и душа его потонула в умиротворении.