Проклятый дар

Ксавье убеждён: сердце не разбивается, это всего-навсего троп. Сердце взрывается, как граната, обжигая лёгкие испепеляющим жаром. Совершенно внезапная, моментальная смерть, которую ты всё же успеваешь ощутить: судорожный вдох, что так необходим и вместе с тем невозможен; боль, что возникает резко, точно вспышка, и за считанные доли секунды заполняет собой всё твоё существо. Вот что случается с тем, чьи чувства не встречают взаимности. Вот что происходит с Ксавье. Никому нет и не должно быть дела до того, что каждый день у него как будто что-то внутри обрывается (надо думать, надежда), когда Уэнсдей опять проходит мимо, не удостаивая его даже беглым взглядом, инстинктивно брошенным на того, кто вдруг вырос рядом. В лучшем случае он получает возможность заглянуть в её недоверчиво прищуренные чёрные глаза, напоминающие своим безразличием два догорающих угля. Кажется, лишь убийства под плотным покровом кошмарнейших тайн могут воспламенить её интерес. Это адская боль — осознавать, что для человека, ставшего для тебя если не всем, то действительно многим, ты с вероятностью 99,9% останешься никем. Ксавье усмехается, сидя в своём тайном убежище перед чистым холстом. Какой потрясающий оптимизм: он отказывается верить в стопроцентную вероятность, хоть и не может представить себе ситуацию более безнадёжную. Его положение не было бы настолько паршивым, если бы Уэнсдей, не имеющая ни чувств, ни эмоций (такой она, во всяком случае, стремится выглядеть в глазах окружающих), не отдавала предпочтения компании сына шерифа — абсолютно невзрачного, ни капли не похожего на неё, нисколько не подходящего ей. Конечно, это можно было бы объяснить центральным предметом её мысли — расследованием дела о монстре, но вряд ли столь обыкновенный, беспомощный человек в силах с этим помочь. Человечество пока не изобрело бальзама для душевных ран (ещё один далёкий от реальности троп, ха-ха), однако у Ксавье острое зрение, отличная память на детали, безупречный глазомер, твёрдая рука и желание творить, вызываемое отчаянием, разрывающим сердце, что, вопреки всему, не умирает после каждого взрыва. Покрытое рубцами, оно тем не менее продолжает биться. Живое цепляется за жизнь. Ксавье изливает боль на бумагу, вымещает гнев на холсте, исполосовывая его чёрно-белыми росчерками. Опомнившись, он добавляет серые полутона, отступает к противоположной стене и упирается взглядом в лицо, которое, чёрт бы его побрал, ему по-прежнему милее всего на свете. Уэнсдей бы передёрнуло, узнай она, каким словом он описал её только что про себя, — плевать. Уж в своих мыслях он может с ней не считаться. Может ли? Ксавье не делает ровным счётом ничего, но нарисованная Уэнсдей приходит в движение. Стоит смычку скользнуть по струнам виолончели, как из глубины картины раздаётся музыка: несколько напряжённая, волнующая мелодия отзывается едва заметной вибрацией в теле и щемящим чувством в груди. Ксавье не может отвести глаз от лица Уэнсдей: она целиком и полностью сосредоточена на инструменте, извлекаемых из него звуках и своих движениях; брови чуть сдвинуты к переносице, однако лоб не нахмурен — её разум свободен, он парит над землёй, возносясь над земными чувствами. Губы Ксавье трогает слабая улыбка: он случайно поймал Уэнсдей в момент вдохновения. Она, вероятнее всего, рассердится, увидев этот портрет. Вещь тоже не должна его увидеть: она не посмеет что-либо скрыть от своей хозяйки, чьи угрозы звучат слишком уж убедительно. К слову об угрозах: интересно, какой мысленной казни подвергнет их Уэнсдей, когда они выманят её из комнаты в полночь интригующим письмом только затем, чтобы поздравить с днём рождения? Или же Энид в самом деле удалось добиться прогресса в социальной адаптации своей… соседки по комнате? Подруги? Наверное, она действительно сумела добиться определённого результата, раз Ксавье сомневается в том, какое слово больше подходит для описания их взаимоотношений. Ему хотелось бы не считаться с Уэнсдей как в мыслях, так и в жизни; учитывая её мрачную, нелюдимую, шипастую натуру, это должно быть легко, но увы… Художники видят прекрасное в отталкивающем, это их дар и проклятие.