Исповедь неполноценного

Дай не ослепнуть от боли, дай мне Просто остаться собою, дай мне Дай, словно птице, свободу Дай, мне понять чего стою И два крыла за спиною Дай мне

***

У алтаря холодно и пахнет сгоревшим маслом и парафином. Михаил стоит на коленях у лика Богоматери и сжимает руки. Молиться тихо-тихо, привычно для прошедших столетий. Без сна, в ожидании чего-то непонятного. Устало сжимает руки, хмурится и лбом поиграется об алтарь. — Отец наш всемогущий, благослови своё неразумное дитя… Благослови, просит он, а у самого руки трясутся, на него давят стены его же города. Здания тяжёлыми кирпичами и камнями отпускаются на плечи. Совсем скоро, через месяц Михаил поднимет алый флаг над Санкт-Петербургом, знаменуя новое время. Новое начало для его любимой и ненавистной страны. Невозможно тяжело сделать один шаг в пропасть, когда кажется, что уже выполз из неё. Александр больше и не взглянет на Москву, и на картах гадать не нужно. От Миши снова отвернуться. Бросят на его погнутую спину мокрый дубовый крест и будут таковы. В тишине монастыря слышатся неторопливые шаги Батюшки. Богоматерь, даже она смотрит на Московского издалека, как на чудовище. Крестик на груди прожигает израненное сердце, вначале Миша терпит, как терпел веками. И лишь когда больше не может вынести орёт от боли и выбегает на улицу, хватаясь аккуратными пальцами за холодный снег. Белый покров хрустит под острыми коленями, сминается и тает. У ошалелой Москвы перед глазами пляшут невнятные образы. Он хватает снег в охапку и бросает вникуда, вперёд, в своё наваждение. Батюшка вышел вслед за первопрестольной и встал позади, качая головой. Так было каждые десять лет, Михаил приезжал в этот покинутый всеми монастырь в глуши и сходил с ума. Позволяя себе быть сумасшедшим хотя бы здесь, вдали от человеческих глаз. Все предыдущие Батюшки лишь слушали, считая себя недостойными учить бывшую столицу, объединителя русских земель и грозного противника. Но Ярослав с первой встречи видел лишь своего кровного отца, сошедшего с ума и утопившегося в алкоголе. Сломленного и одинокого, даже несмотря на обилие союзников и товарищей. Среди всей этой толпы не было друзей. Решив, что молчание не меньший порок, Батюшка решился заговорить. В долгих беседах и препирательствах годы шли не столь натужно, как двести лет под клинком Сарай-Бату. Они беседовали обо всём, прогуливаясь по лесу и у ручейка, пробегавшего вдоль монастырской избы. Ярославу было уже шестьдесят, он был порой не в силах угнаться за опьянённым яростью Москвой. Михаил выглядел не старше семнадцати лет всё то время, пока они знакомы, будто время застыло на нём. В противовес, Московский хотел выглядеть старше, от того часто хмурился и говорил тоном тяжёлым и властным, даже при царях и императорах. Только вот, Ярослав видел не только плохое или высокомерное, но и нечто глубокое и умерщвлённое. Такое, как детская спесь и неусидчивость, такое, как импульсивность и обидчивость. Право, что взрослый, не означает благоразумный и добродетельный. В чуть отцветших карих глазах Батюшки мелькнуло сожаление, жизнь выкорчевала юность Михаила и его лоскуты и раскинула по русским землям. Перед Мишей пустота, она холодная и затягивает его. Он хватает свои волосы и тянет их, крича от боли, но не физической, а той, что выворачивает его внутренних демонов. Хватает за шею чертей и тянет на божий свет под зимнее полуденное солнце. Москва смотрит на Ярослава и, будто впервые обнажив душу, сипло вопрошает: — Где, — Его голос срывается, — где был Господь, когда Ярина сожгла меня?! Где был, когда захватывали и я молил о помощи! Как последняя шавка я цеплялся за жизнь и предавал! Предавал! Я себе звание столицы зубами рвал, а в ответ получил лишь ненависть! Будто твой боженька дал мне выбор! Не было его у меня, слышал?! Ярослав стоял и слушал, когда бог не отвечал Москве тот лишь разворачивался и уходил, но новости из города прибыли и до него. Михаил нестабилен, его жители замыслили переворот, отравляя мысли города. Похоже, что пора закончить их беседы о боге и его учении, время перемен пришло. — Михаил Юрьевич, — Ярослав встал на одно колено и поднял не сопротивляющегося Московского, — позвольте мне постричь вас? — В монастыре жить предлагаешь? — Устало хохотнул Москва. — Предлагаю измениться, пора измениться и проснутся ото сна, не сегодня — завтра, Вам вести людей за собой… Они оба понимали, как опасен этот разговор, но Михаил встал и позволил увлечь себя на лавки перед иконами. Ярослав ушёл искать ножницы, и когда вернулся вздохнул над низко опущенной головой. Выбор не выбор, если над ним не сомневаются. Если сомнений нет, значит всё уже давно решено, а остальное фикция. — Александр не переживёт мытарства, он рождён столицей. Если я заберу власть обратно себе, вероятно, он отвернётся от меня, Тверь и Велий Новгород будут только рады. Но по другому нельзя, если этого не сделать, вскоре Питер сойдёт с ума под гнётом чужого высокомерия. Михаил говорил самоуничижительно и слабо, убив всю энергию на свою истерику. Его хриплый голос эхом оставался в просторном помещении. Ярослав ничего не ответил, только поднял опущенную голову за подбородок и направил взгляд голубых глаз на икону. Образ матери с картины смотрел с грустью, прижимая к груди священное дитя. Под лезвием ножниц хрустнул золотистый локон и трепетно приземлился на дощатый пол. И так снова и снова, всё короче и короче, Михаил ощутил, как тяжёлая голова стала легче. Ярослав безмолвно отстриг каждый длинный волос и сравнял короткий торчащий ёжик. — Закончил, Михаил Юрьевич… — Благодарю, Ярослав. Так и правда лучше. — Москва пальцами прошёлся по голове и со смешком, — Принеси смоченную тряпку, обтереться. Михаил остался один. Нет. Один на один с Матушкой. Покрытый своими волосами и усталый. Его шаги были тихими, будто он подкрадывался не к алтарю, а к спине Минска, как в детстве. Как же мир несправедлив. Саша провёл детство и отрочество без унижений, а Миша до сих пор боялся чужих касаний. О, как несправедлив Отец и как непостижимы его замыслы. — Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой. Во всякий час сего дня во всём наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на всё святая воля Твоя. Вернувшийся Ярослав не знал, что делать, поэтому поставил тазик с платком на лавочку и тоже встал на колени. В молитвенном жесте скрепил руки и склонил голову. Михаил не заметил ничего, слабым голосом продолжая молиться: — Во всех моих словах и делах руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в те­чение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить… Уставший Москва заснул. У алтаря, посапывая как малое дитя, Михаил выглядел уязвимым. Ярославу оставалось только сесть рядом и ждать пока прибудет машина. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй грешного.