о первом снеге, последних сигаретах и белых-белых днях

в пустой, обшарпанной палате очередной типовой больницы, какие строили ещё при Совке, слышен мерный писк приборов, тихие голоса медсестер из коридора и чьи-то стоны за стенкой. за долгие месяцы Руслан привык к фоновому шуму настолько, что даже внимания не обращает, погружается куда-то глубоко, в себя. за окном тихо-тихо падают снежинки, укрывая собой серый мир. первый снег. он и не думал, что доживëт. улыбается уголками губ, вглядывается, стараясь навсегда запомнить свою последнюю зиму. химия давно не помогает, но Пашка с упорством фанатика заставляет проходить курс за курсом. он верит ещё, что все можно исправить, пока над Русланом не захлопнулась крышка гроба. Герасименко на все его слова реагирует только легкой улыбкой да кивком головы – соглашается. сам он давно смирился. прикрывает на пару минут уставшие от белизны глаза, все глубже уходит в мысли. и не замечает, как тихо-тихо, почти неслышно, открывается, пропуская посетителя, и закрывается дверь. только чувствует обжигающе-горячую руку на своей – легкое поглаживание, от которого, как и почти десять лет назад, прошибает током. Герасименко знает пашкины руки до каждой трещинки, до каждой мозоли, до каждого мелкого шрама, полученного в далеком счастливом детстве. Руслан глаза медленно открывает, ловит пашин взгляд, в котором плещется нечеловеческая боль напополам с безграничной любовью. синева глаз напротив ловит его в свой плен. и он снова и снова тонет в ней, как в окене, как в самом Паше утонул, кажется, в прошлой жизни. надсадный кашель раздирает горло, заставляет резко вырвать руку из-под пашиных пальцев и, щурясь от выступивших слез, искать платок. Паша оказывается быстрее. вкладывает в ледяные пальцы салфетку и отворачивается. ему на Руслана смотреть больно. его такой сильный, такой смелый, такой уверенный во всем, что делает, парень лежит в отвратительно белой палате, окутанный проводами. кровь из уголка рта стирает. это не может быть правдой. это не может быть правдой. это не может быть... Паша незаметно рукавом безразмерного свитера глаза вытирает и оборачивается. натягивает кривую улыбку, снова заставляет себя поверить в лучший исход. понимает, что глупо, что диагноз давно поставлен, что осталось недолго, но надежда - редкая сука, она не умирает никогда. он до последнего вздоха Господина Режиссера будет надеяться, не может иначе. прокашлявшись, Руслан с хриплым смехом просит очередную сигарету. и Паша не находит в себе сил отказать. почему-то именно сегодня эта простая просьба кажется такой важной. в любой другой день Стукалов бы Руслана отчитал, не скупясь на маты, сотрясая своим криком всю больницу. но то ли снег первый так влияет, то ли умоляющий взгляд – он молча кивает и помогает подняться. Герасименко почти падает в его руки, от слабости еле-еле стоит на ногах. химия забрала последние силы. Паша сокровище свое к себе прижимает почти до хруста, шепчет на грани безумия: "не отдам, никому не отдам, даже смерти". туалет больницы ещё более обшарпанный, чем палаты и бесконечные коридоры. плитка на стенах покрыта мелкими трещинами, где-то осыпалась краска. то тут, то там виднеются дурацкие надписи и рисунки. трясущимися пальцами Руслан из пашиных рук сигарету забирает, пытается подкурить. выходит только с третьей попытки. он снова хрипло смеется. над собой, над своей слабостью. смех в кашель переходит, дым раздирает измученные легкие. за окном так же мерно и медленно падают белые хлопья снега. Паша впитывает каждое движение пальцев, каждую улыбку, каждый взгляд, который Руслан на него кидает. старается запомнить всë до малейших деталей. они не разговаривают почти, слова уже давно не нужны. долгие годы вместе, которых на проверку оказалось слишком мало, научили понимать друг друга без слов. один резкий кивок самому себе, два шага вперед и сухие обкусанные губы прижимаются к Пашиным, мягким и теплым. на кончике языка оседает металлический вкус крови с примесью любимых сигарет Руслана. они так и застывают на минуту, которая растягивается в вечность. снова палата, снова писк приборов, тихие стоны, приглушëнные голоса. Руслан бесцельно смотрит в окно на белый-белый-белый мир. в голове так кстати всплывают строчки давно забытой песни: "сегодня первый белый день, давай начнем все с чистого листа". он их пропевает, почти на грани слышимости. накрывает на ощупь пашину руку своей, пальцы переплетает. чувствует, как Паша лбом к их сплетённым рукам прислоняется, слышит тихий сбивчивый шепот, повторяющий одни и те же слова уже много-много месяцев: "не оставляй меня, не оставляй, пожалуйста". горячие слезы срываются с пашиных ресниц, оставляют влажные следы на руке. он не хочет плакать при Руслане – поклялся себе, что будет сильным хотя бы рядом с ним. Руслан горько улыбается, часто-часто моргает и продолжает петь одну и ту же строчку до тех пор, пока глаза сами собой от усталости не закрываются. протяжный писк нарушает привычных ход вещей. Паша вскидывается резко, смотрит на монитор рядом с койкой и понимает, что это конец. что было дальше, Стукалов помнит смутно, обрывками. помнит чьи-то руки, сжимающие его плечи, помнит разбитые о стену кулаки и тёмную кровь на белом снегу, помнит, как Маша прижимала его до боли, до хруста к себе, повторяя, что всё будет хорошо. что Руслану больше не больно. четким следом в его белых днях остаётся только тот прокуренный туалет, трясущиеся руки, сухие губы и теплый взгляд родных глаз.