...и замкнулись цепи

…лазурное небо казалось бесконечным, теплый ветер усиливал ощущение свободы. Шелест листвы ласкал слух так, что хотелось подставить лицо и прикрыть в блаженстве глаза. Грудь разрывало от эфемерного счастья, испорченного немного каплей смирения и неразделенного чувства. Губы против воли в кое-то веки расслабленно тянулись в улыбке. Даже в студенческие годы никто не наблюдал такого умиротворенного Годжо. Мурашки бежали по коже от осознания, что все закончилось; он может отдохнуть от бесконечных миссий со знанием… чего? Каким именно?       От странного импульса мужчина раскрыл глаза и стащил привычную маску, уставившись в небосвод и провожая взглядом клин птиц. Солнце неприятно жгло слизистую, но он не переставал смотреть. Знакомое чувство узнавания ударило в солнечное сплетение. Нахмурившись, Годжо оторвал спину от скамейки и сел прямо, уставившись перед собой. В голове билась мысль, что ему должно быть больно, страшно, одиноко, а тут… опустошенно счастлив? Словно вырвали из груди нечто важное, хрупкое и одновременно нерушимое, а это принесло облегчение, от которого до безумия хотелось избавиться. Сатору осмотрелся, ощущая себя параноиком и полным идиотом. Сердце будто заливали постепенно раскаленным железом, по мере того, как долго он искал странные детали. Стоило ему подумать, что асфальт больно чистый, его начинало засыпать пылью и листьями от порывов ветра. Скамейка казалась чересчур большой. Тут не хватало кого-то, вызывающего трепетное волнение и одновременно ужасающее вожделение с легким налетом отчаяния. Будто он не успел сделать что-то приятное и будоражащее и не сможет это сделать никогда.       Тем временем штиль сменялся на ярые порывы уже холодного ветра. Деревья теряли былые краски, листья сохли и покрывали асфальт багряными цветами, похожими на засохшую кровь. Сатору сглотнул, но не был в силах сделать и движение, чтобы сбежать. Ему надо было сидеть именно здесь, именно тут. Сердце заходилось в бешеном ритме, вызывая острую панику. Оно билось в глотке так, что дыхание с каждым мгновением тяжелело, заставляя задыхаться в ожидании боли и ненормального трепета.       Отдаленно в глубине аллеи послышались чьи-то шаги. Годжо дернулся, сжимая нервно пальцами жесткую ткань черных штанов. Такие знакомые, они вызывают чуть ли не щенячий восторг и абсолютный пожар в груди. Он не может туда смотреть, а ждет. Звук все ближе. Все вокруг стремительно темнело. Ветер остервенело поднимал опавшую листву, пригибал кроны к земле, нагнетал тучи. Черная воронка образовалась в небе. Оно давило, опускалось, не давало дышать. Мужчина кожей ощущал легкий мокрый холод, оседающий от ненормально мрачных туч. Взгляд оторвать от земли не получалось. Перед глазами возникли чьи-то ноги. Босые, мужские с черными разводами. Под ними расплывалась багряная жидкость. Годжо сглотнул от невыносимого желания прикоснуться к ним, залечить мелкие ранки на оголенных щиколотках. Дыхание сперло от ощущения тепла на собственной макушке. В нос ударил знакомый аромат, от которого слеза скатилась по щеке, падая в эту жижу.       — …стите, — услышал Сатору сквозь белый шум в голове.       Его парализовало в одном положении. Слезы бежали по коже, обжигая, а он задыхался от отчаяния, от боли, от любви. Мой мальчик, мой мальчик…       Большие и непривычно ледяные ладони схватили его за лицо, поднимая на себя. Лазурные глаза встретились с алым золотом и черной пропастью. Губы задрожали и раскрылись в беззвучном крике. Тот же шрам, те же черты, волосы. К сожалению, он не способен был и пошевелить пальцем. Ему так страшно и горько, но тому еще хуже.       — Отпустите, — прочитал бывший шаман по губам.       Оказывается, жидкость поднималась с каждым мгновением все выше, а Юджи не отпускал, ожидая ответа. А Годжо — блядский эгоист, не святой, мазохист. Черное забивало дыхательные пути, глотку, а он не мог, не мог насытиться хотя бы этим. И все равно говорил в пустоту…       — Нет, — выдохнул мужчина, распахивая глаза и тут же натыкаясь на потолок своей квартиры.       Годжо замер, окаменел, ощущая как заледенели мокрые щеки от слез, какая мокрая подушка, как пусто в душе. Глаза безжизненно метнулись к окну, где во всю пылал закат. Алый, словно кровь, заливал небо, полностью погружая его в воспоминания. Тело Юджи тоже было красным, измученным, переломанным, но умиротворенным. Цена за освобождение стоила самого ценного. Сатору поднял похудевшую за это время руку и сжал в кулак. За эту жизнь его мальчик пожертвовал собой, всем, превратив ее в существование. Мир спасен — похлопаем же! Годжо же хочет этот мир за это раздавить в ладони.       Этот день отличался от множества других тем, что сон был непривычным. Еще его сморило днем. Обычные воспоминания, приносящие боль, слезы утром, которые он ждал с нетерпением каждый раз, стараясь лечь раньше, сегодня сменились странными образами. Юджи в нем повзрослевший, с ранами, шрамами, которые Годжо увидел только в морге. О возвращении Сукуны не шло и речи. Тот умер вместе с сосудом. Его мальчик выглядел таким уставшим, печальным, понимающим, но нежным, что он просто не смог. Прошел год, а он до сих пор цепляется за эти черты во снах, каждый раз взывая к душе Итадори и прося остаться с ним. Годжо не мог не воспользоваться шансом, когда все выглядело настолько реально, болезненно и любимой для его сердца. Мегуми-чан бы посмотрел с укором и жалостью, но ему насрать настолько, что черная маска затерялась где-то, демонстрируя озлобленный пустой взгляд. Его избегали теперь, жалели чаще. Их словно засасывало в дыру, раскрытую в глазах Годжо, слегка скрытых длинными белыми прядями. Губы застыли в тугую полоску, иногда со скрипом тянулись в жесткой усмешке. Великий шаман стал таким и отказался от возвращения в магический мир, иногда помогая бывшим ученикам по доброй памяти. Сугуру не так, оказывается, повлиял на него. Ощущение теперь было такое, что его скинули с утеса в пучину бурлящего океана боли и отчаяния.       Тело казалось почему-то неподъемным, оно словно горело и мерзло одновременно. Пустота вокруг расширилась, ненормально реагируя на окружение, но Сатору наглухо проигнорировал это все. Остатки тепла и любви он бережно согревал под ребрами. Вынужденно вставая с кровати, мужчина двинулся в ванную, не включая свет, хотя уже прилично потемнело. Он и так помнит расположение комнат. Хлопнув ладонью по выключателю, Годжо встал напротив зеркала, не смотря в него и интуитивно доставая таблетки. Голова раскалывалась, но ему было настолько плевать. Видеть свое посеревшее лицо не хотелось. Волосы прилично отросли. Он не брился неделю со дня рождения Юджи, который справлял в одиночестве, ставя на стол два бокала с вином и кусок торта со свечками, число которых определял год со дня смерти. Воспаленный мозг, накаченный алкоголем, рисовал Юджи с мягкой улыбкой напротив и Годжо становилось немного легче. И тогда он позволял себе разрыдаться и шептать, как нечто сокровенное, сквозь хрипы, всхлипы: «Я так скучаю… И так люблю. Прости меня…»       Трясущиеся руки уронили баночку с лекарством. Мужчина оперся ими об раковину и взвыл, беззвучно проливая слезы — очередной порог пройден. Не ожидал, не ожидал такой подставы от самого себя. Это было так… Реально, желанно и невыносимо горько.       — Я омерзителен, — прохрипел мужчина, понимая, что молит о невозможном, ведет себя эгоистично по отношению к душе парня, которая, наверное, купается в его же отчаянии.       Очередной всплеск вины заставил проскулить что-то неразборчивое, погрузив пальцы в запутанные волосы. Он поднял голову и наткнулся взглядом на Итадори в отражении за своей спиной. Дыхание сбилось, а мутные лазурные глаза просветлели. В горле застыл крик. Годжо сходит с ума. Определенно. Это не тот Юджи, которым он его запомнил — теплым, светлым, наивным в чем-то. Это был Юджи из страшной, суровой реальности, где подвергся ужасающим испытаниям, чтобы потом оказаться в могиле. Дрожащая ладонь с силой впечаталась в зеркало, разбив. Видение не пропало — парень по ту сторону печально улыбнулся, а затем прислонился головой к предплечью. Сатору вздрогнул, ощущая жар в том месте. Чтобы не потерять ощущение, схватился пальцами за… воздух. Лицо исказилось в страдальческой гримасе. В ответ Юджи протянул руку со сбитыми костяшками к щеке мужчины и погладил. Он не видел, но ощущал.       — Вы не отпустили меня, — мягко прозвучало в голове Годжо.       — Юджи… — убитым голосом прохрипел он, отчаянно пытаясь почувствовать руку парня.       — Звали, не понимая, что я всегда рядом, — да, да, его услышали.       — Не уходи, — губы зудели от желания расцеловать. Пальцы скользнули по ним, как бы предсказав нужду. Из груди вырвался стон.       — Уже поздно что-то изменить, — Итадори печально-нежно смотрел на него, продолжая обводить контур знакомого лица. — Вы меня привязали.       — Ты теперь?..       — Впустите меня.       Сатору чуть не задохнулся от охватившего жара и удовольствия, когда невидимое тело прижалось сзади. Губы аккуратно коснулись мочки уха. Горло пересохло от осознания, что желание безумца сбудется. Юджи будет с ним всегда и только так. Собственническая его часть горела и мурчала. Здравый смысл и так покинул. Шесть глаз не могли обманывать. Внутри пустоты с ним находился Итадори. Он ощущал это всеми органами чувств. Даже аромат забивал нос. Горячее невидимое тело вызывало бурю чувств, поднимало огонь под кожей.       — Да.       На этом Сатору издал горловой стон, когда образ развеялся. Волна возбуждения прокатилась вдоль позвоночника. В паху все объяло огнем. Пот выступил на коже. Судорожный вздох вырвался невольно. Мужчина упал на колени, прикусив губу. По подбородку стекла на пол алая капля, и легкий смех раздался в ванной. Под мышцами, под кожей ощущалось странное шевеление, будто что-то пыталось там удобнее устроиться. Мимолетные прикосновения к губам, щекам, плечам, талии, бедрам, спине били током. Хотелось упасть на пол и стонать в удовольствии. Бесконечные боли, страдания, скорбь чуть ли не свели с ума, а вспышка такого счастья, удовольствия и возбуждения вызвала мгновенную ломку. Годжо на дрожащих ногах поднялся и с ошалелым видом уставился в разбитое зеркало, замечая в некоторых осколках усмехающегося Юджи. Если он сошел с ума, то его все устраивает.       — Теперь вы — это я, а я — это вы.       Сатору на данную фразу хищно облизал губу от крови, ощущая безумный восторг. Скорбь перебилась мыслями, что его мальчик теперь сидит в теле, что когда-то спас. Они навсегда останутся вместе и никто не сможет их разделить. В груди словно билось два сердца. Годжо будто разорвало на части, и он счастливо улыбнулся с налетом легкой помешанности, огладив щеку со стороны Юджи. Сатору не ощутил своего прикосновения, зато парень прикрыл бронзовые глаза.       — Да, наконец-то.