Моя холодная зимняя душа скучает по твоему летнему теплу

Их общая квартирка – любовное гнёздышко – была приятно-светлой. Окна выходили на солнечную сторону, «зайчики» вечно плясали по комнате, отражаясь в куче зеркал. Да, зеркал было много: встроенное в шкаф, большое напольное, стоящее в углу, маленькое с подставкой – вечно меняло своё местоположение, ещё одно висело низенько и предназначалось уже для ребенка, часто бывавшего у них в гостях. Помимо этого, в ванной комнате тоже было два зеркала – напротив раковины и маленькое в самом душе, совмещенным с ванной. Во второй комнатушке, скорее кабинете-лаборатории, небольшое и украшенное – висело над крохотным диванчиком. В коридоре было ещё одно. Альбедо порой ворчал, что дай он согласие, Кэйя бы повесил и в туалете. На эти слова любовник только усмехался, а после утягивал блондина в поцелуй, попеременно шепча о его красоте. «Ты просто прелесть, знаешь?» «Ты повторяешь это каждый день» «Я повторю это ещё много-много раз. И подарю столько же поцелуев» «К-кэйя… ммн…» Квартира на четвертом этаже. Вид из окон спальни выходил на небольшой сквер. Деревья росли чуть ли не прямо под окнами, и в разные поры года было приятно наблюдать за зеленью или заснеженностью раскидистых ветвей. Небольшая кровать, на которой они с огромным удовольствием размещались близко друг к другу, была придвинута к окнам, отчего, лежа на ней, можно было смотреть в небо. Альбедо любил устроиться в объятьях, уложив голову на смуглое плечо, оставив руку на широкой груди возлюбленного, и любоваться пейзажем за стеклом, забытым быть зашторенным. Кэйя обычно начинал напевать некую ведомую только ему одному мелодию, и под эти звуки ученый часто засыпал. …А просыпался от запаха свежесваренного любимого кофе и тихие поцелуи, которыми его мягко будили. Порой казалось, что его парень – кот – настолько бесшумно собирался ранними утрами на пробежку, а после и на работу. У Альбедо рабочий день начинался позже, поэтому Альберих будил его, когда сам уходил. Альбедо вдыхает его запах, смешанный с запахом фруктового геля для душа, приготовленного совсем недавно завтрака, привычных любимых духов… и его самого. И последнее больше всего сводит с ума. Кэйя пропитался им насквозь, каждой частичкой тела, каждым миллиметром бронзовой кожи. Блондин едва ли привстает на постели, чтобы схватить мужчину за ворот рубашки и собственнически притянуть к себе. Тот в ответ слегка удивляется утреннему напору, но без возражений позволяет себя увлечь на кровать, ещё и довольно усмехается прямо в поцелуй. А Альбедо всё думает, как хотел бы обладать им ещё больше. …ещё больше, ещё чуть-чуть. Ещё немного, чтобы было достаточно, чтобы знать наверняка, что омега только его. Кэйя слишком общителен, а значит, парень уже его делит со многими, Кэйя работает, встречается с друзьями – значит, уже принадлежит миру больше, чем своему любовнику. Альбедо не может об этом сказать. Это ведь даже не в голове – всего лишь чувства, – которые он не может обличить даже в структурные мысли. Он теряется от непонимания самого себя и того, что испытывает. Знает только одно – когда они вдвоем, в их общем доме, как же он счастлив. Поистине счастлив.

***

Их общая двухкомнатная квартира была наполнена светом. Солнечные «зайчики» бегали от отражений и обратно. Кэйя звал возлюбленного тем же «солнышком», и часто это решало все их ссоры. Нет, не ссоры, но камни преткновения порой возникали. У них были разные мнения, обычно – диаметрально-противоположные. А ещё они оба безумно боялись потерять друг друга. Видимо, на этом и сходились. Сходились бы ещё много-много раз. Мирились бы медово-сладкими поцелуями. Вдыхали бы каждую нотку запаха, теряясь в нем без конца. Делили бы мгновенья на двоих: в их гнёздышке или далеко за его пределами. Любили бы их белоснежного кота, забравшегося одной осенью по растущим вблизи деревьям к ним в окно (попросту не смогли выгнать вон; вернее, Альбедо не смог, а Кэйя уступил, будучи сразу против, а после покупая пушистому малышу всё больше еды и игрушек; Альбедо про себя тихо смеялся, но вслух умело молчал). Они любили бы в общем и целом, считали бы созвездия родинок по телам друг друга. В мгновения тишины или в шуме кипящего города – только они, одним целым, охапкой объятий, горсткой чего-то тягуче-нежного… карамелью. Крем-брюле. Их проведенные вместе годы поистине сладкие на вкус и запах. Нуждались бы в тепле друг друга, становясь целым смыслом, отдельным придуманным для них миром. Миром для них двоих. По невидимым линиям идти, вечно находя друг друга, сталкиваясь. Обожая. Записывая каждую секунду на этом отрезке времени – ледяным клинком на сердце – расцветающим из раны цветком с пряным ароматом чего-то приятного и мимолетного. Они ведь даже не знают, что придет пора попрощаться. Не видят, не верят. Истории глупы, а жизнь несправедлива, вот что! Связь не может оборваться в один миг, запахи не теряются! Конечно, нет. Нет. Они лишь постепенно, до адской боли медленно растворяются в пространстве. Проводят сквозь бездну, прежде чем отпустить полностью и навсегда. Терзают неумением справляться с этой пустотой, оставшейся от разбитого целого. Осколки впиваются тысячей колючих мгновений, кажущихся бесконечностью в этой одной единственной точке – в сердце. Осколки срезают выращенные когда-то на светлом подоконнике сахарные цветы. Боль искривляет память. Та, словно изменчивый хамелеон: было не так уж и хорошо. И ссор гораздо больше. И человек не тот. Определенно. Истинность ведь доказывает сильнее. Само слово какое. Причем здесь тогда построенное шаг за шагом, когда может быть легко возникшее в мгновенье ока?.. Не возвращаться к прошлому – единственное верное решение. Забыть про дыхание в унисон – давшееся спустя терновник попеременных проб и ошибок. Мой возлюбленный враг. Здесь нам следует попрощаться. Как бы не хотелось спрятать полынную горечь общей дороги, красиво солгать, а может и более – укусить посильнее, до крови, напомнить о принадлежности, об одной стороне, да что это оружие, что оно гораздо сильнее, что истинная связь – не такое уж нужное… вот только большую любовь не пятнают дружбой.