Поздно.

Тот самый момент, когда на руке не остаётся места для новых порезов. Кажется, время останавливается в секунду, лезвие замирает, сердце перестаёт биться, пульс ослабевает, ненависть к себе усиливается, душевная боль и тоска перешагивает границы дозволенного. Больно. Больно до безумия. Больно в тот самый момент, когда поверх старых шрамов начинаешь оставлять новые, крупнее, острее. — Ты так и винишь себя за то, что тогда не успел, Дазай? — Спрашивает он. Его рыжие волосы, каскадом обрамляющие худые плечи в синяках, голубые глаза, наполненные пустотой, ссадина на разбитой в кровь губе, усталая, будто понимающая, улыбка. — ты так ненавидишь себя? Руки предательски дрожат, размотанные окровавленные бинты лежат на полу рядом, кровь стекает, собираясь в крупные бусинки в разрезах дорожкой по коже, убегает меж пальцев, нисходя на пол, где и без того уже есть небольшая лужица. «Я буду винить себя за это каждую секунду, пока дыхание не оставит меня. И я бы мог просить прощения, только не в моих силах заслужить его.» — Ха-ха, Скумбрия, ты выглядишь очень жалко, в твоих ранее насмешливо прикрытых пустых глазах читается испуг. А ведь ты говорил, что будешь рад, если я погибну, а сам так разбит, что создал в своей голове мой образ, лишь бы не забывать черт моего лице. Сколько времени прошло? Месяц? Дурачок, уже четыре года. Ты стал слабее. Осаму дрожит, нервно смахивает капли крови с запястья, однако те лишь пачкают ладонь и рукав, не собираясь удаляться, из-за давления на раны крови становится лишь больше, однако боль будто уходит на второй план, вся голова гудит от голоса, такого знакомого и родного, самого светлого и близкого, самого настоящего и любимого голоса, его голоса. — А ведь ты до самой моей смерти скрывал, ничего не произнёс, помимо:«Я тебя ненавижу и буду рад, если ты подохнешь, слизняк». А теперь сокрушаешься, всё твоё сознание изранено, словно твои руки, будто мое тело. Ты ведь любил меня до безумия, только вот не признался, так любил, что боялся испортить мою жизнь своим присутствием, забавно вышло. — Чуя обходит Дазая со спины, садится на корточки напротив него, смотрит тому в глаза, будто не замечая собственных не совместимых с жизнью ран по всему телу, болезненной бледности. Чуя улыбается, издевательски, не так нежно, как в моменты их эмоциональной близости, нет. Эта совсем не добрая улыбка, это оскал. — И почему я говорю «любил»? Нет, ты не любил, ты любишь, обожаешь, ты маниакально привязан, ты зависим от меня даже сейчас, после моей смерти. Ты ничтожен. От этих слов сердце вздрагивает, останавливаясь лишь на миг. Чувство, будто вот-вот готов разрыдаться, только слез нет. Дазай больше всего на свете сейчас хотел бы заплакать, но, вместо этого, глядя в любимые глаза своего солнца, своего «Миленького Чуечки» — как он называл его в мыслях, но не вслух — режет руку лезвием, вынутым из бритвы лишь несколько дней назад. Чуя смеётся, после чего своей холодной, едва ощутимой рукой, касается руки Осаму. Фантомные чувства, лишь мельком отдающие тем самым, что было в прошлом, затмевают разум. Рука Чуи надавливает на лезвие, заставляя то войти глубже под кожу, попасть по вене, призывая наконец закончить всё. Конечно, на деле Осаму сам вонзает металл в кожу, он совершенно один в этой серой комнате с выключенным светом и телевизором, на котором лишь помехи, мерзко жужжащие на фоне. — Ну же, Дазай, чего же ты ждёшь? — Чуечка, Солнышко, мой маленький цветочек, мой свет, мой самый дорогой в мире человек, мой родной... — Проявление нежности - слабость, так ты считал раньше, а теперь, прежде чем убить себя, выдаешь такие перфомансы. Ты мерзкий. —...Я очень сильно люблю тебя, и всë, что связало нас, очень дорого для меня, слышишь? Настоящий Чуя, лежащий в чёрном гробу под тонной земли в абсолютном кромешном мраке не может услышать этого, но его образ, память о нём - слышит. Слышит и насмехается. — Любишь? — Да, очень-очень сильно, просто до безумия... — Да, ты любишь меня, Дазай, и я знаю об этом, только ты опоздал. — Чуя встаёт и отворачивается, Осаму видит его прекрасный силуэт в рваной одежде, грязный плащ, неестественно вывернутые пальцы левой руки. — Неужели ничего совсем нельзя изменить? Просто скажи, я всё сделаю, всё точно можно вернуть назад, нужно только... — Слишком поздно. И силуэт Чуи теряет былую ясность, разливаясь тёмным пятном по комнате, растворяясь в воздухе вместе с отдаляющимся шумом его шагов, эхом разносящимся по коридорам. Чуи больше нет. — Неужели ничего совсем нельзя изменить? — Шепчет Дазай в темноту, теряя сознание от боли, душевной и физической. Кажется, в последний момент, он тянет руку навстречу тьме, мечтая обнаружить там родное тепло, желая почувствовать присутствие Чуи рядом вновь. Только он больше ничего не чувствует. И лишь где-то во тьме раздаётся тихий скрип, превращающийся в слова:«Слишком поздно.»