— Иди спать уже, блондиночка со скверным характером! Здесь разговоры серьёзные, дела всякие сложные обсуждаем, тут язвам в пубертатном периоде не место, — насмешливый, гаденький голос белого Зецу сидел уже в печонках. Хотелось тупо, ничего не говоря, взорвать это половинчатое существо к чертям, или, на худой конец, вырвать эти непонятные зелёные отростки.
— Да завались ты, кактус, хм! — хотелось разодрать кожу всем окружающим меня людям, хоть как-то спастись от череды бесконечных подколов и оскорблений, чтобы они заткнулись навсегда. — Ещё раз назовëшь меня блондинкой, я тебя ночью взорву к чëртовой матери, да!
Внутри всë громыхало от гнева, раскалялось желчью. Мозг беспрестанно думал и ощущал себя в опасности, включая защитную реакцию в виде агрессии — моей постоянной спутницы в последнее время. Хотя среди этих мерзких язвительных и равнодушных людей можно было себя чувствовать только так. То, что они были серийными преступниками — было меньшим из зол. В конце концов, какой шиноби на своëм пути не сталкивался с убийством? Его-то и шиноби назвать можно, закрыв глаза, да и то с большой натяжкой. Самое гадосное, что было в них — это их опыт, превосходство, чëртов возраст, который я не догоню при всëм желании. То, из-за чего они решили, что я для них — не более, чем смешной мальчишка, на которого можно выместить свою злость или позабавиться от его реакции на оскорбление.
Порой я их хотел уничтожить и всегда жутко ненавидел. Но и деваться было особо некуда — оставалось лишь молча молить о скорейшей миссии, чтобы не видеть большей части этого серпинтария.
— Кто-нибудь выведете отсюда этого малолетнего любителя искусств, — вздохнул Какузу, глянув на меня своими жуткими красными глазами. — Он шумный слов нет, а мне ещё расчёт финансов проводить!
— Пожалуйста! Подавитесь, я ухожу! — порой я задумывался: относились ли так по-скотски к Учихе Итачи? Тот вообще пришëл в эту гадскую организацию в тридцать лет — тоже ведь малолетка, пародия шиноби, дитя с кунаем? Нет, этот Учиха бы просто взглянул на всех своими шаринганистыми глазками — они бы заткнулись сразу и языки свои проглотили. Это моë искусство для них ерунда, а глазкам волшебным они едва ли не поклоняться готовы!
Почему я не родился таким? Почему я такой неудачник? Когда я добьюсь хоть малейшего уважения?!
Готовый захлебнуться своим кипящим внутренним ядом, я зашëл в убогую каморку, что являлась моей комнатой здесь, которую ещё был вынужден делить со своим партнëром Сасори. Дверца опасно скрипнула, глухо ударившись о стенку, а потом снова с грохотом захлопнулась назад. Как же всë это бесит! Иногда хочется просто взорвать к чертям это поганое место, только вот никто мне за это спасибо не скажет. Начнут лишь говорить о том, что глупое дитя не может справиться со своими эмоциями.
А это ведь действительно так. Это чëртова горькая правда. Эмоции рвут меня на части, порой хочется выключить по щелчку их все и уже не мучиться.
Я сел на кровать, скрестив ноги в позе лотоса и тупо уставился в стену. Что делать теперь? Время уже действительно позднее, лучше бы спать отправиться и хоть отдохнуть от этого всего. Небрежно расстелив постель, даже не убирая покрывало, я забрался в толщу сереньких грязных одеял, накрываясь ими, стараясь максимально игнорировать жëсткую прохудившуюся постель, из которой в тело впивались в нескольких местах металлические пружины. Вздохнув, я повернулся на бок к стене, слыша противный скрип кровати и ощущая, как отчëтливо повеяло холодом от стены.
Тишина на мгновение. Она скоро смениться мыслями, когда я закрою глаза. Миг — и комната передо мной исчезает, остаются лишь ощущения.
Одеяла совершенно промозглые и холодные, они совершенно не согреют меня. Всё тело покрывается мурашками, начинает дрожать, и я растираю под одеялом ледяные руки и поджимаю закочаневшие пальцы ног. Холодно. Здесь слишком холодно. Сердце начинает отвратительно сильно биться, что-то такое… Тоскливое находит на него, что хочется где-нибудь спрятаться в укромном месте и исчезнуть, чтобы никто не видел меня в момент слабости.
Я ненавижу ночи. Во время них я становлюсь… Каким-то иным, теряю себя и совершенно не узнаю. Кто этот жалкий ребёнок? Кто этот слабый человек, словно уличная выброшенная собака, мечтающий о тепле и ласке? Это точно не я, это кто-то другой. Но сколько бы я это не твердил, всë равно отчаянно прижимаю к себе эти затхлые одеяла, как что-то тëплое и живое, что можно было просто обнять.
«Было бы здорово быть таким как Учиха Итачи: чтобы тебя все признали и уважали, с такой огромной силой и хладнокровностью, — странные мечты посещали перед сном, распространяя какой-то отчаянный холод внутри. — Было бы замечательно… Если б хоть один человек признал моë искусство, поинтересовался им, может быть, и мной тоже, да. Это было бы… Так фантастически».
Дурацкие слëзы на глазах. Я спрятался под одеяло, задыхаясь от его противного запаха сырости, тихо всхлипывая и кусая подушку, чтобы только эти твари не услышали таких позорных звуков и не пришли сюда, чтобы не слышать их мерзких хихиканий и насмешек.
Я приложил руку к больному сердцу, сжимая в том месте футболку. Мне чего-то хотелось, отчаянно недоставало. Мне было отвратительно на самом деле, да. Настолько, что порой хотелось взорвать самого себя, чтобы уже всë это прекратилось к чëртовой матери. Чтобы на мгновение стать истинным искусством и раствориться в так любимой моим напарником вечности… А не лежать по ночам совершенно жалкой кучкой разрывающих меня эмоций.
Мне бы совсем чуть-чуть… Любви. Я мог бы жить спокойнее.
Дверь неожиданно заскрипела. Я вздрогнул и судорожно стëр со щëк слëзы и вынырнул из-под одеяла, уставившись на пришедшего.
— Чего не спишь? Два часа ночи, на миссию нужно завтра, а ты, как всегда неспокоен и ворочаешься, — то был мой напарник Сасори. Пришедший, скорее всего, на пару минут, чтобы потом снова свалить в свою мастерскую.
— Какое тебе дело, хм?! — огрызнулся я и демонстративно лëг на бок.
— Мы с тобой в паре, если до тебя ещё не дошло, — бросил ты, подходя к своей тумбочке. — Я не хочу, чтобы ты завтра клевал носом.
— Не беспокойся: не буду, — фыркнул я, завернувшись в одеяло ещё больше, слыша твои приближающиеся шаги.
— Это вообще яд, от которого засыпают вечным сном, но в малых дозах можно использовать как снотворное, — объяснил ты, открывая какую-то склянку. — Повернись уже, недотрога, я тебе дам!
— Может не стоит орать, хм?! — с мыслью о том, что если Сасори меня траванëт, то не велика будет потеря, я повернулся, и тот капнул мне на губы горькой маслянистой жидкостью.
— Спи уже, горе ты наше, — на прощание, должно быть, вместо «спокойной ночи» произнëс ты, закрывая со скрипом за собой дверь.
Это была почти забота. На душе витала странная взболомоченная дымка, в мыслях что-то родилось, но я уже не слышал — серый, без снов сон меня забрал наконец.
***
Проснувшись по утру, я не сразу понял, что сжимаю в руках неизвестный мне предмет. Отодвинув его от себя, понял, что то была небольшая тряпичная кукла мальчика со светлыми волосами и с птичкой в руке, похожей на те, какие создаю из глины я. Откуда она взялась? Неужели…
Ведь только один человек создаëт у нас кукол.
Эту милую вещицу сделали для меня. Это совершенно то, чего мне не хватало! Какой-то частички… Теплоты. А теперь это есть у меня, знак того, что я кому-то немного нужен, да!
Я улыбнулся улыбкой обычного человека. Что-то особое зародилось в душе по отношению к господину Сасори.
