Наша бесчестная молодость

«Когда чернь шумела под окном Марии Антуанетты, радуясь ее осуждению на смерть, королева громко и спокойно сказала толпе: — Мои несчастья скоро кончатся, а ваши только начинаются.» — Стефан Цвейг.        Всякий человек, представляя первую за скоротечно пролетевшее время, встречу с друзьями, воображает её прекрасным событием, наполненным улыбками, крепкими объятьями и радостными возгласами, однако возвращаясь в небольшой, словно намеренно скрытый от глаз любопытных туристов и искушенных прелестями жизни в больших городах французов, симпатичный по меркам Лорана, городок на юге Франции, молодой человек знает, что ожидать подобных душещипательных событий не стоит. Сам Лоран, Джером, его похожая на тонкого мальчишку-аристократа сестра-Камиль, некогда самый лучший товарищ-Ренар… Все они на данном этапе жизни — а именно в преддверии грядущего к кому-то скорее, к кому-то — чуть позже, тридцатилетия, были далеки друг от друга космически, словно разрозненные и охладевшие у полюсов Вселенные. Лоран мало что знал о жизни тех людей, с которыми разделял горести и радости университетской жизни в своём настоящем, и, тем не менее, проживая свою спокойную, размеренную, рациональную и абсолютно нормальную по меркам карьерных притязаний, жизнь в Париже, он не смог не откликнуться, в один день получил столь нежданное письмо — старомодный и красивый ход, очень в стиле аристократичного, консервативного Джерома. За сиянием шёлковой, аккуратной чёрной ленточки, на дорогой бумаге, было начертано приглашение, скорее, как формальность, а не искреннее желание.        Не так давно, их было пятеро. Как бы ни печально это звучало, жизнь талантливой художницы Мюриэль Фурнье, по иронии судьбы, оборвалась пять лет назад по то ли умалчиваемым от Лорана, как от до унижения постороннего, то ли по неизвестным никому, да по сей день не поддающимся логическому осмыслению, причинам. Несмотря ни на что, Лоран чувствовал острую боль, недосказанность, оставленную в момент их последней встречи с Мюриэль, смешенные с горькой несправедливостью и неприятием того факта, что, по сути, проучившись с человеком от начала до конца, он вовсе и не знал о девушке ничего конкретного. Об этом молодой человек никогда не говорил вслух, ведь знал, что может быть понят своими претенциозными «друзьями», а в особенности — прямолинейным и жестким Джеромом, неправильно, однако… Для Лорана: когда-то полного энтузиазма студента журфака, что перевелся в богом забытый, закрытый институт прямиком посреди начала учебного года, именно Мюриэль стала неким символом начала новой эпохи в жизни: первым человеком, которого тот повстречал, максимально странным, кинематографическим образом. Он никогда не видел в ней девушки, в отличие от Джерома, что в конце концов сделал ей предложение руки и сердца, однако для Лорана она была чем-то большим: отдушиной, единомышленницей, в каком-то смысле музой в хмурые дни, такой же сумасшедшей эстеткой. Терять с ней связь было настоящей душевной экзекуцией, особенно воображая причиной тому драгоценную клетку, в которую девушку с легкостью мог и скорее всего усадил Джером со своей чопорной семьей. Ещё больнее — столкнуться с пониманием того, что человек, в котором ты видел так много таланта, никогда не сможет вернуться. Пропади всё пропадом, будь Лоран не прав: знай он больше, скажи она хоть что-нибудь, дрогнув или сдержавшись, по привычке гордо смахнув курчавый длинный локон с плеча, шанс спасти, украсть, сохранить её жизнь был бы куда выше. Ох, если бы он мог… Если бы он только мог.        Находясь в состоянии полудрёма, откинувшись на бархатной тёмно-зеленой поверхности сиденья уютного лишь на вид купе, неумолимо мчась навстречу прошлому, Лоран ощущал прилив хаотичных, беспощадно атакующих сознание воспоминаний, отрывков, связанных со страшным известьем: о том, как он, забыв о праздновании своего приближающегося переезда в столицу, а также о столь быстро настигнувшем его, вопреки чьему-либо мнению, заслуженном признании, получив обрывистый звонок с обжигающими морозом словами, стремглав нёсся на идентичный до мерзкого поезд, дабы проводить свою лучшую подругу в последний путь. В маленьком городке, где по итогу и обосновались Джером с семьёй и будущей невестой, коей являлась Мюриэль собственнолично, слухи разносились со скоростью ветра, а развивались, образуя уродские ответвления стремительнее, нежели в маленьких издательствах, где Лорану доводилось проходить стажировки, набираясь писательского опыта: стоило спустить курок — и молва распространялась, набирая новые, витиеватые смыслы. Самоубийство, которое на самом деле могло являться и спланированной акцией от будущего супруга-тирана, попытка найти освобождение, психозы, беспощадно приписываемые расстройства личности… Лоран был шокирован и частично восхищён тем, как семья Дюпон, включая потерявшего любовь всей своей жизни в одно мгновение Джерома, держала лицо, не поддаваясь ни на провокации, ни массовой истерии, тотчас охватившей домработников. Прибывший после череды длительных допросов и разбирательств, следующих за любым кровавым происшествием, Лоран помнил, как за день до похорон, лишенный возможности сомкнуть глаза, забрел в кухонное помещение, где, без страха быть наказанным, садовник, по утру всего лишь два дня назад нашедший бездыханное, наколотое на прут забора тело девушки, глушил шок хозяйским вином. — Я до сих пор думаю о том, что, возможно, мадам Фурнье можно было спасти, однако я побоялся приблизиться. Клянусь вам, мсье, меня охватил такой ужас, когда я увидел эту кошмарную картину, о слабых нервах и речи идти не может… Абсолютно не то, что ты ожидаешь увидеть на рассвете, бедная девушка!        Работа полиции, разговор с друзьями и семьей жениха, принесли лишь один неутешительный результат: смерть вследствие несчастного случая, однако в глубине души Лоран Леклер не верил в данное заключение. Даже допуская и зная, как много любила выпивать Мюриэль, которая, в теории, могла потерять равновесие, игриво перегнувшись через балкон по загадочным, девичьим причинам… Почему нет? Да ведь просто не хочется. Пусть это будет обозначено слабостью, однако, несмотря на то, сколько времени утекло, Лоран не мог всерьёз поверить в то, что Мюриэль могла в один момент, даже будучи пьяной (вместе они выпивали не единожды) перегнуться через достаточно высокий по словам некогда ручавшихся за безопасность чёрствых и холодных, однако готовых рьяно защищать своего сына и его честь если придется, родителей Джерома, бортик балкона — и соскочить с высоты четвертого этажа особняка, дабы пасть, подобно проткнутой стрелой в полете, ласточке. Тем не менее, далеко не все придерживались мнения Лорана: в то время, пять лет назад, застав его в коридоре, Джером Дюпон поймал за запястье, крепко сжимая, то ли угрожая, то ли желая контролировать. Подобное уже происходило в прошлом, посему Лоран прекрасно распознавал значение подобного, несвойственного для, пусть и сурового, но сдержанного молодого человека, действия: — Мне известно, о чём ты думаешь, я читаю это по твоему взгляду, Лоран, — проговорил тогда глухо наследник семьи, — Мы уже не дети и я не смогу простить тебе то, что прощал в студенческие годы, особенно, учитывая тот факт, что дело касается смерти не только моего близкого друга, но и невесты. — Я понимаю, что ты растерзан, но и я, и Ренар шокированы и разбиты не менее, пусть мы и всего лишь друзья, — старался оставаться понимающим молодой человек, однако Джером был непреклонен, — Неужели тебе самому неинтересно разобраться в этом? Ты знал её лучше всех и за время следствия всё ещё не посетил комнаты…? Казалось, что, если речевой поток горячащегося не на шутку парня сейчас не остановится, Джерому ничего не стоит раскрошить его запястье в костяную муку. — Остановись. Это мой дом и позвольте хоть раз всему пройти по правилам, логично и адекватно. Я повторюсь: ранее ваше с Ренаром любопытство не приводило ни к чему хорошему, посему я требую, чтобы хотя бы в смерти Мюриэль разобрались предназначенные и исполнительные люди, а не шайка из любопытного журналиста и неудачника-дизайнера. — Да как у тебя язык поворачивается-то?! — возмутился Лоран, агрессивно вырывая свою руку и отшатываясь, — Мы не менее твоего хотим разобраться в том, что чёрт возьми, произошло, а ты ведешь себя как настоящая, бессердечная скотина!        Джером пристально сверлил взглядом карих, почти чёрных глаз Лорана, а затем отступил, не реагируя на соскользнувшее с губ парня оскорбление, о котором добродушный Лоран тут же пожалел. Леклеру показалось, что в тяжелом, приглушённо-оранжевом освещении винтажной люстры, свет которой отдаленно напоминал мрачное сияние огня свечей, плечи всегда уверенного, гордого и идеально держащего осанку Дюпона поникли, словно тот тащил на себе тяжелый груз. Ему хотелось добавить что-то более мягкое, исправить и без того трещащие по швам отношения, однако хозяин дома не позволил, вновь заговорив: — Просто не создавайте проблем, иначе я вас вышвырну отсюда без доли сомнений, бессердечно и не моргнув глазом, — тихо произнёс тот, удаляясь, не оставляя Лорану и шанса на продолжение не самого приятного диалога, после которого между ними, вплоть до сегодняшнего момента, воцарилось холодное, кладбищенское молчание.        Переступая через гордость, Лоран Леклер всё же чувствовал привязанность к этим людям и частичная обида столь жесткими словами от бывшего товарища, что в свою сторону, что по отношению к Ренару, что некогда восхищался Джеромом, желание повидаться с малышкой-Камиль — в глазах Лорана, единственным лучом света в семействе Дюпон, общение с ней всегда походило на глоток свежего воздуха, а также память и желание быть там именно для Мюриэль, победило. Поэтому колотясь в поезде, Лоран забылся сном, желая банально не думать о том, каково это будет: вот так вот встретиться снова. Ему не хотелось мучить себя, ссориться с другими, хотелось наконец-таки прислушаться к словам, некогда сказанным, пусть и в столь жесткой форме, Джеромом — и вспомнить самое лучшее, что было связанно с девушкой, чьих сообщений Лорану не хватало в его обычной, современной и достаточно скучной жизни. В конце концов, никто из них больше не ребёнок и самое правильное, что можно сделать — смириться и двигаться дальше, пусть и вспоминая о прекрасных временах, наполненных улыбкой, радостью, взлётами, падениями и переживаниями, которые небольшая группка студентов, разбросанных по разным факультетам, но сошедшихся в своих желаниях быть исключительными, эстетически обособленными, в своё время, смело встречала вместе…        Лорану безумно, от всего сердца хотелось, чтобы всё было именно так, однако даже в беспокойном сне, его не покидал образ утреннего, туманного, жемчужно-розового марева, в нежных цветах которого на прутьях забора, покоится тело Мюриэль Фурнье, раскинув расслабленные руки в свободном падении. Представлять её спящей вечным сном, неулыбающийся для Лорана сюрреалистично, но он ничего не может поделать с жестокой реальностью, впивающейся в кожу подобно шипам диких роз, овивающих тот самый проклятый, витиеватый забор, заставляя холод чёрного металла цвести, касаясь длинных пальцев художницы, путаясь о края длинного и полупрозрачного ночного платья, не имея шанса более причинить ей боли.        Он понятия не имел, как провести в этом жутком доме предстоящие две недели, не задумываясь о том, как бы всё было, сделай судьба свой ход иначе?