Игры судьбы

Кажется, у Уэнсдей входит в привычку оказываться в местах иных, где заснула или потеряла сознание. Поэтому сейчас, раскрыв глаза от нашатыря и глядя на медсестру, что с лёгкой укоризной смотрела в ответ недовольных глаз девушки, Уэнсдей нахмурилась, отводя руку от носа, ощущая в том вату. — Мисс Аддамс, вы напугали свою альфу. Не советую так больше делать. А если желаете скрывать запах, то придите ко мне, я дам более щадящее для молодых средство, хоть и буду против, — женщина, едва перешагнувшая тридцать, являющаяся оборотнем, встала с места, цепляя какую-то бумажку на столе и внимательно читая ту. — Она не… Что? — её секрет был раскрыт. Уэнсдей осматривается в поисках Энид, которая бы смотрела на неё с таким же шоком, но волчицы тут нет, и на секунду становится спокойнее. — Пока вы лежали без сознания, я сделала экспресс-анализ, какой сегодня проводила и для мисс Синклер. Вы же знали, что являетесь омегой? — медсестра повернулась с доброй улыбкой, наблюдая за недовольной Аддамс, которая ещё не ушла только потому, что боялась за дверью увидеть подслушивающую Энид. — Она знает? — Думаю, уже всё прекрасно услышала. Как бы я её не гнала, она решительно настроена дождаться, пока вы придёте в сознание, — отводя взгляд и переводя на свои руки, Уэнсдей сжала те в кулаки. Она ощущает себя слабой. Её раскрыли. Теперь та, с которой явно связана, тоже знала. — Вы сказали про блокаторы. Дайте. — Нет. Пока не восстановитесь, вам категорически нельзя принимать. Не в виду того, что станете бетой, а в виду смерти, — такая перспектива не устраивала Аддамс, поэтому она легла обратно, прикрывая глаза, ощущая, как ноет голова. Неужели стукнулась? — хотя бы до следующей течки. Какой у вас цикл? — Раз в полгода. Как у всех, — недовольная такой перспективой, ибо до течки ещё два месяца, Аддамс вновь садится и спускает ноги на пол, — я могу идти? — Хм… — глядя внимательно, лишь вздохнула, ставя себе какую-то пометку, — да, вполне. Могу лишь предложить купить шампунь и гель, что снизят запах. Но не уберут полностью, мисс. Кивая, всё ещё выглядя напряжённой, Уэнсдей направляется к двери, у которой замирает на мгновение, открывая ту и сразу же видя смущённую Энид, что сидит неподалёку. — Пошли, — и, не давая волчице ни шанса сказать что-нибудь уже сейчас, направилась в комнату, надеясь, что не останется одна. Привязалась ли Уэнсдей к Энид? О, ещё как. Ещё до её запаха, до того, как узнала, что волчица является альфой, до момента, когда поняла, что рядом с ней не может дышать без желания накинуться с объятиями. Ужасно, отвратительно. Аддамс не собиралась стать такой же, как её родители. Те, хоть и являлись бетами, вели себя похлеще пары оборотней в пик. Постоянно… Вернувшись в комнату, где Вещь взволнованно бегал по полу, он тут же накинулся на ногу Уэнсдей, радуясь, что с ней всё в порядке. — Выйди. Нам надо поговорить, — слыша подходящую к комнате Энид, что шла молча, Аддамс, проследив, как Вещь исчезает явно к Йоко и Дивине, направилась к своей постели, куда устало села. — Я… — Пока ты не подумала о чём-то ещё, сядь и выслушай, — в комнате вновь стал ярче запах Энид, которая послушно села на свою постель, прямо напротив Уэнсдей, наблюдая за той. Сама же Аддамс, вздыхая, позволяя своему разуму стать ещё мягче к волчице, ещё лояльнее, подняла на неё взгляд, всматриваясь в явно вытертое салфетками лицо, — никто из моей семьи не знает. Рядом с ними приходилось лишь принимать таблетки от боли. Но здесь, когда вокруг много оборотней, я придумала своё лекарство. Однако ты, Энид Синклер, оказалась куда сильнее него. — Но я… — Выслушай, — перебивая Энид, не давая ей ничего сказать, продолжала, не отводя от девушки взгляда, — ты завладела моим разумом, meine Sonne. Не хочу говорить о сердце и душе, потому что одно из них лишь орган, а в существовании второй я не уверена. И ощутив твой запах после битвы, я… Я поняла, кто ты и кто я, — Уэнсдей замолкает, облизывает губы, опуская глаза, но сразу же их возвращая, — но я ворон. Гуди сказала, нам присуще одиночество, и мне не хочется оказываться на твоих похоронах из-за шутки судьбы. — Уэнсдей, — видя, что теперь её не перебивают, Энид едва ли сдерживается, чтобы остаться на месте и не упасть перед своей омегой на колени, — я рассталась с Аяксом не только из-за различия в видах, во всех смыслах, но… Ты причина моего обращения. Никакая кровавая луна не заставила бы меня обернуться, если бы не опасность тебе. Так что… Я устояла перед Хайдом в своё первое обращение, ты подвергала мою жизнь опасности ранее… Я не вижу ничего страшного. А твои страхи… — Это не страх, — Уэнсдей огрызается, однако, всё ещё сидит на месте, даже тогда, когда Энид встаёт и подходит к незримой полосе, разделяющей их комнату. — Тогда иди сюда. И скажи наконец-то, чем я пахну. А я скажу, чем пахнешь ты. — Энид, — она встаёт с места, подходит к девушке, но остаётся на слабом расстоянии, сжимая свои руки и замечая, что Энид сделала тоже самое. Они обе сдерживаются и… Это почему-то приятно. Выдержка Синклер это что-то запредельное, что проявляется только рядом с Уэнсдей, — ты пахнешь так, будто я оказалась на расследовании какого-то убийства в лесу. Слегка полежавшая осенняя листва, — Энид морщится на мгновение, явно представляя этот запах, но после хмурится, не совсем понимая тех оборотней, почему они кривили на неё нос. Неужели попросту из-за ощущения альфы перед собой? Но из мыслей выводит вопрос Уэнсдей, и Энид внимательно слушает, — а я, mein Tod? — Ты пахнешь черной смородиной и лимоном, — а вот увидев лёгкую неприязнь на лице Уэнсдей, она не сдержалась, хихикая и пересекая линию между ними, протягивая руку к девушке, — скажи, что мне можно и что нельзя — я выполню. — Я знаю, — она опускает глаза на протянутую руку Энид. Не считая её второго обличия, девушка безумно нежная. И Аддамс является её полной противоположностью. И их запахи… — questi giochi del destino non mi vanno bene, но обними меня. — Что? А, ладно, — и Энид мягко, не так, как в ту ночь, обвивает плечи девушки, слегка прижимается, глубоко вдыхая её запах. — Не жалеешь? — руки Аддамс оказываются на чужой спине и она сжимает её радужный свитер, притягивая ближе. — Ни за что, ΦΕΓΓΑΡΙ μου, — она осторожно трётся щекой об плечо Уэнсдей, теряясь в ощущениях близости. Запах, сама девушка — это сводит с ума. И ей нравится называть Аддамс своей луной, ибо только ей позволено так влиять на разум волчицы. — Что за язык? — Греческий. Не только тебе говорить что-то на иностранном, Уэнсдей.