Pocket Full of Posies

- Вы улыбаетесь, мой принц. Се Лянь потупил взор, но над легким румянцем, окропившим скулы, оказался не властен. - Я чувствую великий душевный подъем, - тихо признался он. И это было так. Кто-то возносил ему молитву, столь чувственную и искреннюю, что она выделялась над остальными. Се Лянь сплел тонкие пальцы в попытках собрать смущение в горсть. «Что за чистое существо обратило ко мне свою душу? Хотелось бы мне стать достойным его порывов». Тысячи человек в этот миг, преклонив колени, молили Се Ляня о благословении и сопутствии. Сотни радовались его участию в своей Судьбе. Десятки возлагали дары вокруг алтарей. Но в глубоком сыром гроте, черной ране земли, как те раны неба, откуда навеки выгорели яркие звезды, оплавив зияющие края, находился верующий, чья страсть шла от сердца, не от головы. В своих молитвах он ни о чем не просил, пусть обладал и немногим, слова, что роняли его губы, несли лишь безграничную благодарность. За то, что Се Лянь родился. За то, что он рос. За то, то своим существованием позволяет слагать себе молитвы, изливать песней счастье служить ему и любить его. Молитва для Хуа Чэна воспринималась более щедрой наградой, чем он заслуживал. Но он получил шанс любить и за это возносил благодарность. В столь поздний час гроте он не был одинок. Статуй его окружало изрядно, большие и малые, все они уже были обласканы взором и словом, украшены венками белых цветов, согреты светом фонариков и свечей. Каждая выражала его благодарность, но не все располагались здесь. Дальше прочих, запрятанная глубже самых потаенных мыслей, в слепом тупичке грота хранилась еще одна. Столь совершенная, что сторонний наблюдатель вздрогнул бы, приняв ее за живого человека. Даже коснувшись его, понять мрамор не стало бы простой задачей. Непревзойденное искусство мастера превратило камень в теплую человеческую кожу. Резак передал даже блеск серьезных глаз и воздушность летящего одеяния, которое он отводил в сторону, обнажаясь. Вторая рука со странно развернутой ладонью завершала образ. Статуя изображала Се Ляня в полный рост, и располагалась на невысоком постаменте, украшенном бегущими друг за другом белыми кроликами. Хуа Чэн провел пальцем по рельефу, и браслеты зазвенели, будто лисьи оскаленные пасти, изображенные на них, вознамерились вонзить страшные клыки в белую плоть, а выкованные бабочки стремились разлететься. Обрывок красной нити, скользящий вослед движению пальца создавал иллюзию того, что одна из лис все же преуспела. От жеста по руке сдвинулся рукав. Татуировка показалась свежей, влажной, как чернила, смешанные с кровью, но была это лишь игра теней, морок из-за трепещущего пламени свечи. Хуа Чэн переместил ее и нежные черты лица заострились. Взгляд стал строже, мольба, обращенная к нему, отразилась как повеление. Глядя в глаза своему творению, Хуа Чэн опустился на колени и прижался к развернутой ладони щекой. Замысел скульптора стал ясен, вместе с изваянием они слились в картину непристойную и прекрасную. Хуа Чэн выдохнул и коснулся тонких каменных пальцев, проникших к коже его головы, представляя, как они, ожив, гладят его волосы. Он кратко поблагодарил Се Ляня за то, что подарил ему счастье обрести еще одну недосягаемую мечту, за громкие удары сердца, которые заглушили выдох, с которым он накрыл губами член статуи столь бережно, как поступил бы с настоящим. Мрамором мрамор во рту тоже не ощущался. Хуа Чэн полировал поверхность кожицей персика и была она нежна, как естественная. Язык согрел ее и влажные губы скользили вверх и вниз, задавая ритм для следующей внутренней молитвы. С собой Хуа Чэн обращался не так ласково, как с замершим в мгновении кумиром, ведь его собственное плотское удовольствие ничего не значило. Рот его наполнился слюной, напряженные щеки натянулись и он насадился до самого горла, на мгновения замерев и медленно освобождая статую из страстного плена. Хуа Чэн горько ухмыльнулся. Заставить мертвый камень источать мед и патоку – деяние достойно Вознесения. Взгляд его отразил скульптуру и в когтях красной радужки, она словно вспыхнула. Небрежно и грубовато касаясь себя, он кончил, влюбленно глядя в неподвижные глаза, утерся тряпицей и поцеловал статуе стройные бедра и бесстыже обнаженные щиколотки. Приложился губами к руке и, не смея больше выдерживать спокойный взгляд, потупился. Именно в этот миг лицо каменного принца казалось наиболее живым. Развратный жест, распахивающий халат и немое приглашение – лишь прихоть скульптора. Но нежная грусть и молчание после - слишком естественны, чтобы их выносить. Мрак этой пещеры свел с ума многих, и более стойких, и более сильных, достойнейших. Что тьма для того, кто и так ко всему слеп? Ко всему, кроме одного… Свеча догорела и фитиль ее свернулся кривой змейкой в луже собственной восковой крови. Но Хуа Чэн не заметил. В наступившей черноте грота словно разливалась птичья трель. Сердце его обрело покой, душа, согретая фантазиями, парила в эйфории, а губы продолжали страстно шептать слова, что наполнили бы силой его единственного кумира, его путеводную звезду, смысл его жизни и ее ориентир. Сгинувшие в этом гроте задохнулись в сдвигающейся темноте, их пожрали тишина и одиночество. Но что безумие для безумца? Хуа Чэн не стал очередной жертвой, ведь он не пребывал ни в страхе ни в отчаянии. Разум его, принадлежащий не ему, делал неуязвимым и тело. Он ничего не боялся, ведь был не один. Тысяча дорогих лиц окружало его и каждое несло искру, а уж в сухих безжизненных обломках недостатка у него не было с рождения. Высокого пламени хватало, чтобы согреться, осветить своды, просушить стены, струящиеся слезами. И смерть не властна над силой чувств. Счастье хлопком забилось в промежутки между ребер и каждый вдох – сладкое мучение, заставляющее его самого тлеть. Подле немых изображений Се Ляня Хуа Чэн счастливее, чем окажись он на божественных лугах без него. Среди света и зелени Се Лянь тесно скрестил ноги, возблагодарив легкие шелка, что скрыли его неловкое состояние. Между бедер разлилась истома и дыхание его стало разоблачающе сладким. Жар чужой кипящей крови ощутился как нежное дыхание на лице. Как безмятежная чистая любовь. Се Лянь позволил ей течь сквозь него, наполнить невидимый кувшин и пролиться страждущим. «Хочу стать достойным этого любящего сердца», - подумал он. «Его пыл мог быть направлен на более подходящих кандидатов, но он посвятил себя мне. Да будет судьба его светла, дорога широка, а дожди изобильны. Жаль, что я ничего не узнаю о нем». Мысленно посылая благословение в ответ молитве, он понадеялся, что однажды их пути пересекутся. В одной из жизней.