То, чего не было

Но одна ситуация, произошедшая в августе 1906-го года, а точнее, возможные предпосылки её ввергли меня в недоумение. До сих пор ни мне, ни кому-либо ещё из тех, с кем я поделился этой историей, не удалось узнать истинные причины произошедшего, поэтому я не вижу никакого иного выхода, кроме как вынести её на суд общественности. Итак, 17 или 18 числа Азеф и я вышли из ресторана «Медведь». Наше совместное пребывание на открытом пространстве, безусловно, было небезопасным, и мы, члены Боевой Организации, как правило, избегали этого. Однако в тот день Азеф снова поднял тему ослабевания необходимости именно террора в деле революционной борьбы, и я чувствовал, что сейчас на мне лежит ответственность перед всей партией доказать ему обратное. Поэтому наша беседа продолжилась после того, как Азеф и я оказались на улице. Он рассуждал каким-то обречённым, несвойственным ему тоном: — Не лучше ли заделаться агитатором, писать статейки в «Народном вестнике», сидеть в депутатском кресле с мягкой обивкой, жить со спокойным сердцем?.. Ты, Вениамин, ещё имеешь возможность себя уберечь. Боевая Организация доживает последние недели. Недели, не месяцы! Как её руководитель, я вижу, что террор сейчас грязнет в идеологической шаткости, провокаторстве и непрофессионализме. Или организация будет изъедена предателями изнутри, или сама развалится за ненадобностью. Пока ни того, ни другого не произошло, я советую тебе уходить. Я ответил настолько невозмутимо, насколько смог, что не боюсь провокации и в самопроизвольный развал Боевой Организации тоже не верю, а если Азефа волнует недостаток или дилетантство участников, то он может обратиться с этим вопросом к Чернову. Азеф замедлился, очевидно, рассуждая над моими словами. — Чернов? Он и так об этом знает, да всё одно ничего не сделает. Чернов — не террорист. Да и ты, честно говоря, — он с некоторым пренебрежением поднял на меня глаза, — не очень похож… — Это враньё, — сказал я. — Нет. На то есть доказательства. — Излагай, — потребовал я. Своими хождениями вокруг да около Азеф уже начал меня утомлять. — Когда Плеве убивали, кто бомбу изготавливал? — Дора. — А кто кидал? — Созонов. — А кто, в случае промаха, должен был довести дело до конца? — Янек или Боришанский. — В-о-от… — Азеф с важным видом поднял указательный палец. — Что-то твоего доблестного имени нет в этом списке. Почему, как полагаешь?.. Я знал ответ — и, разумеется, ответил бы, но вдруг он тронул меня за рукав и тихо произнёс: — Позади тебя стоят филёры. Я сразу повернул голову, но Азеф отдал приказ: — Не дёргайся. Иначе они догадаются. Я развернул голову обратно, стоя в растерянности и не имея никакого понимания, как мне поступить дальше. Азеф же продолжил сообщать невозмутимо: — У тебя галстук развязан. Разумеется, я протянул руку, чтобы завязать его, но Азеф снова скомандовал, лишая меня всякой самостоятельности и свободы: — Я сам. Стой как обычно. Он подошёл ко мне ближе и, взяв в руки оба конца моего галстука, начал его завязывать. Слова отчаянного протеста точно сорвались бы у меня с языка, если бы я не отрезвился ясным осознанием опасности. Далеко ли от нас стояли филёры, предположить было невозможно — по крайней мере, мне. Но они определённо там были, ведь Азефу совершенно незачем врать. Почему, однако, он решил не бежать от них, а, наоборот, остановиться?.. В тот момент я чувствовал многое, но не многое понимал. Я знал, что за нами наблюдали, и что любое подозрительное движение Азефа могло повлечь арест и тюремное заключение. Это подорвало бы и без того плачевное состояние Боевой Организации, оставив её уже фактически без руководства. С другой стороны, мне казалось странным и ничем не обоснованным его желание завязать мне галстук, так как сам я справился бы с этим очевидно быстрее и лучше. Буквально за несколько секунд взвесив свои догадки, я отступил от Азефа на полшага. — Я же сказал: не дёргайся, — произнёс он спокойно, продевая конец в петлю и как-то игриво-бессознательно рассуждая: — А петля бы тебе подошла, наверное, даже больше, чем галстук… Я понял, что голова моя тяжелеет от ужасающего, но недоступного для выражения словами предчувствия. — Не надо сейчас о смерти. — Разве ты боишься? — Я революционер, мне нельзя бояться. — Ты знаешь, Вениамин: я не переношу вранья, — задумчиво проговорил Азеф, возясь с галстуком. — Тем более не собираюсь терпеть его от человека, которым дорожу. Ведь у тебя никогда не было настоящей склонности к кровопролитию. Ты по сути своей человек мирный… Но ты пришёл в террор, потому что желал искоренить несправедливость. И вот сколько лет ты уже состоишь в организации, при этом своими руками ещё ни разу не бросил бомбу… Я ответил, что моя деятельность была в основном организационная, но, если возникла бы необходимость, я бы ни в коем случае не отказался привести в исполнение смертный приговор врагам революции. Азеф с сожалением посмотрел на меня своими проницательными глазами. — В какой-то момент ты допустил ошибку, — сказал он неопределённо, — и ошибёшься дважды, если не прекратишь обманывать себя и товарищей. Я подавленно молчал и более не предпринимал никаких попыток сопротивления. Тем временем Азеф уже завершил свою работу, разгладил складки на лацканах моего пиджака и с одобрительным мычанием поправил мою шляпу, которая, по его словам, «съехала на сторону». Я был в крайней степени удивлён таким фамильярным поведением обыкновенно сдержанного Азефа, но не имел никакой возможности это выразить. — Ну, кажется, всё, — сказал он внезапно, — увидимся. Я кивнул, стараясь не выказывать своей тревоги. Мы, не договариваясь, разошлись в противоположные стороны. Я прислушивался к шагам гипотетических филёров, но, кажется, нас больше не караулили. …Через некоторое время я узнал от товарищей по Боевой Организации, что в день вышеописанных событий за нами с Азефом не было и, более того, не предвиделось никакого наблюдения.