january

      Было что-то романтичное в том, чтобы застрять вдвоём в ловушке их маленького домика в лесу в разгар снежной бури. Поэтичное даже — идеальная возможность насладиться компанией друг друга… Но это только на первый взгляд. Единственным чувством, охватившим всё тело Хёнджина — или даже отсутствием каких-либо чувств, скорее, — было безразличие, необъяснимое и невообразимое онемение, отчаянная жажда большего. Куда большего, чем он мог получить.       И этим чем-то большим — кем-то большим — был Минхо. Любовь всей его жизни. Кто-то, кто всегда — он просто знал, — останется на его стороне, что бы ни случилось, даже в их худшие времена. В самые тяжёлые, как бы жестоки они ни были друг с другом.       Хёнджин потерял уже счёт тому, сколько раз плакал из-за него после каждой их ссоры. Сколько раз задавался вопросом, как, чёрт возьми, между ними появилась эта пропасть. И он увязал, тонул в этих чувствах, что никогда не хотел испытывать к своему парню. Чувствах — это он тоже знал, — в чём-то даже взаимных.       И пусть они отдавались внутри тупой болью, эту боль было не сравнить с той, что причинял ему один только вид такого потерянного и сломленного Минхо. Это разбивало сердце. И неизвестно ещё, что было лучше: удушающая тишина или надоедливый гул радио, стоявшего на стойке между кухней и гостиной, где устроился Хёнджин.       Минхо варил кофе, а он сам сидел за мольбертом у огромного окна, вглядываясь в то, что когда-то было озером. И оно, замёрзшее, и всё, что открывалось взгляду, пряталось под белоснежным покрывалом сугробов. Хёнджин и сам должен был мёрзнуть у тонкого стекла, по углам которого от рамы распускались морозные узоры, вот только он не чувствовал холода. Он не чувствовал ничего, кроме осознания, что Минхо не хочет здесь находиться.       Что его парень определённо не хочет его.       Рука, в которой он держал кисть, набирая краску с палитры, слабо дрожала. Несколько тусклых мазков легли на холст. Краски смешивались, превращаясь в грязную слякоть — такую, как бывает, когда тает снег. В мире не осталось ничего, кроме шороха кисти по полотну, когда Хёнджин мелкими, осторожными мазками заполнял холст, наблюдая за падающими за окном снежинками. Медленно, но неотвратимо.       Мягкое прикосновение к плечу вырвало его из этого транса, и он повернулся, чтобы принять дымящуюся кружку кофе, что протягивал ему Минхо.       — Надеюсь, он поможет тебе согреться, — произнёс тот с натянутой улыбкой.       Хёнджин опустил кисть в стакан с водой, стоявший на складном столике у мольберта, и только тогда принял кружку, обхватив пальцами горячую керамику. Прижал к груди, вдыхая аромат, который так напоминал ему о доме.       Их доме.       Он посмотрел на Минхо, такого печального, несмотря на все безуспешные попытки этого не показывать, и кивнул.       — Спасибо, малыш.       Минхо поморщился от его слов и, понимая, что скрыть этого не сумел, начал искать, куда бы ему сесть, чтобы снова вернуться к своему привычному притворству, что между ними всё абсолютно нормально.       — Есть какие-нибудь новости? Мы надолго тут застряли?       Голос Хёнджина звучал тише, чем обычно, скованный страхом возможности начать разговор, обратного пути после которого не останется. Он сам не знал, почему так отчаянно держался за отношения, очевидно себя исчерпавшие. Отношения, которым пришло самое время положить конец.       Он просто не мог этого сделать. Одни только мысли и множество «а что если…», заполонившие его разум и тело, причиняли практически невыносимую боль, а что уже говорить о…       — По радио сказали, что буря пойдёт на спад самое большее через пару дней.       Хёнджин кивнул, едва вслушиваясь в холод, что сочился из голоса Минхо. Всё произошло так внезапно, что даже и не понять, когда между ними всё пошло наперекосяк. Он наблюдал за тем, как Минхо пошарил в кармане свой толстовки, как вытащил зажигалку и пачку сигарет. Как открыл, как обхватил сигарету губами, как, щёлкнув колёсиком, поднёс огонёк к её кончику.       Поджав губы, Хёнджин скривился от одного вида.       — Тебе обязательно делать это в доме?       — А как будто я могу выйти, да? — Минхо пожал плечами.       Сделав глоток горького напитка, Хёнджин нахмурился.       — Ты забыл сахар, — пробормотал он, снова возвращаясь к разглядыванию пейзажа за окном. Минхо тихо фыркнул и сделал долгую затяжку.       Дым щекотал ноздри, но далеко не в приятном смысле. Вообще, не то чтобы Хёнджину это так уж и не нравилось — наоборот, он всегда прежде любил запах его сигарет.       — Ну почему тебе обязательно нужно вечно…       Хёнджин резко обернулся на голос и встретил пристальный взгляд Минхо.       — Вечно что?       — Указывать мне на каждую, даже малейшую промашку.       Тот говорил осторожно, стараясь подбирать слова, но Хёнджин не мог не почувствовать недовольство и злость, скрывавшиеся между строк.       — Это всего лишь сахар, и я просто отметил. Извини, если это тебя обидело, — мягко ответил он.       Минхо продолжал курить, дёргая ногой.       — Не просто. Каждый раз, когда я забываю купить что-то из списка, складываю как-то не так бельё после стирки или забываю взять тебе именно ту воду, которую ты пьёшь, ты обязательно ткнёшь меня в это носом.       Не просто заявление — констатация факта. Хёнджин не имел права ни спорить, ни отрицать.       На самом деле, Минхо никогда не забывал класть ему сахар.       Никогда.       Ни разу за те четыре года, что они жили вместе.       Это был первый.       Хёнджин молчал, наблюдая, как курит Минхо, не сводя с него пустого взгляда. Он никогда не верил людям, заявлявшим, что вполне возможно начать медленно ненавидеть того, кого всегда считал любовью всей своей жизни.       Печально, но, кажется, он и сам стал одним из них.       — Я… не понимаю?       Никто из них не понимал.       Они очень сильно старались, пытались распознать те неуловимые перемены в отношениях, что всего за пару недель довели их до такого.       Хёнджин нервно глотнул кофе, не зная как разрядить обстановку или увести разговор в другое русло. Минхо поджал губы, прежде чем сделать ещё одну затяжку, ещё глубже прошлой, и с усмешкой покачал головой, выдохнув дым.       — Ты так любил обниматься со мной после сигарет, помнишь?       Разве он мог забыть?       — И так мило просил поцеловать тебя с языком, разделить этот вкус с тобой…       Все эти годы… Хёнджин так любил забираться к Минхо на колени, выпрашивая поцелуи после парочки выкуренных на балконе или на дружеских вечеринках сигарет.       — Что случилось с тем Хёнджином?       Хёнджин постучал по кружке ногтями, опустив глаза и погрузившись в воспоминания, охватившие его вместе с отчаянным желанием вернуть прошлое. Но назад пути не было. Как вернуть ту любовь, что зачерствела, сгорела дотла, оставив после себя лишь серый пепел?       — Я не менялся.       Откровенная ложь.       Минхо фыркнул и покачал головой.       — Ты с такой неприязнью смотришь сейчас на меня, что это даже нелепо.       Горло сдавило, Хёнджин не собирался плакать, но слова Минхо всё равно ощущались пощёчиной. Всё зашло слишком далеко, какой уже смысл сдерживаться. Но он всё равно изо всех сил пытался.       — А с тобой что?       Минхо резко вскинул голову и бросил окурок в свою опустевшую кружку. Он вечно глушил кофе словно воду — ну хоть что-то в этой жизни осталось неизменным.       — А что со мной?       Мир вокруг закружился водоворотом воспоминаний, таких же бушующих, как и метель, что билась в стены их домика. Хёнджина словно выдернуло из глубин его же сознания, и Минхо был рядом — наблюдал, как он пытался найти хоть какие-то слова посреди ласкающей его бури.       Ощущение утешающее в той же степени, что и пугающее.       — Когда-то ты часами наблюдал за тем, как я рисую. Заботливо вытирал краску с моего лица и рук, если я испачкаюсь. У тебя всегда находилось чем. А теперь… Теперь ты едва ли смотришь на меня. Даже мельком. Словно тебе совсем нет дела.       Хотя бы раз он выбрал честность, пусть где-то в глубине души и понимал, что Минхо не всё равно и никогда не было всё равно на ту единственную вещь, которой Хёнджин горел по жизни, кроме любви к другой живой душе, конечно же. А любви… В нём всегда было столько любви, которой он хотел делиться, но теперь лишь пустота текла по его венам, сдавливала горло. Сдавливала сердце.       Словно всю любовь из его тела выкачали и заменили чем-то чужеродным, незнакомым. Чем-то, что тянуло и ныло изнутри даже в лучшие дни.       — А ты знаешь, что именно ты рисуешь в последнее время?       Хёнджин тяжело сглотнул, мечтая, чтобы этот проклятый комок в горле исчез ко всем чертям.       — Что это за вопрос вообще? Конечно, знаю.       Минхо нерешительно отвёл взгляд и поставил чашку на пол. Спрятал ладони поглубже в рукавах своей толстовки, а потом снова резко повернулся к нему.       — Глядя на твои наброски, твои холсты… Хёнджин, я вижу только боль.       Хёнджин в порыве эмоций закусил губу, чувствуя, как дрожат сжимающие кружку пальцы. Минхо медленно встал, осторожными шагами подошёл ближе, пока не оказался совсем рядом. Пока не забрал аккуратно кружку из его рук и не поставил на подоконник.       — Тебе больно, ты злишься, ты расстроен. Я вижу всё это, но ты никогда не говоришь, почему.       Минхо смотрел на него сверху вниз, и Хёнджин был не в силах поднять свой взгляд, не в силах увидеть в чужом проблески того Минхо, которого Хёнджин когда-то любил так сильно.       — Что мы вообще делаем? Что с нами случилось?       Его голос — не больше сорванного шёпота. И слёзы, что он так давно сдерживал, наконец потекли по щекам. Всё тело онемело, скованное холодом, и облегчения это не приносило. Будто он всё же сорвался с ледяного обрыва, по самому краю которого ходил на цыпочках так долго. И как бы он ни пытался удержаться — он падал. И падал, и падал.        — Откуда в нас столько безразличия друг к другу?       На лице Минхо промелькнуло что-то похожее на боль. Он осторожно сделал шаг к нему и дрожащими пальцами бережно притянул к себе за затылок. С тихим всхлипом Хёнджин вжался лицом в его живот, крепко обняв в ответ. Больно. Так больно. Словно леденящий холод растекался по венам, выжигая его изнутри. И ещё больнее, когда Минхо обнимал его так нежно, не произнося ни слова.       А слова были и не нужны. Они оба знали, к чему всё идёт — какой бы путь они ни выбрали, в конце их ждало лишь одно.       Хёнджину просто хотелось, чтобы этот путь был хоть немного длиннее.       — Может, нам стоит немного отдохнуть друг от друга… Вспомнить, каково это — быть одному, прежде чем мы снова сможем жить вместе.       Минхо перебирал пальцами его волосы, и Хёнджин просто не мог не подаваться навстречу его прикосновениям. За последние месяцы между ними не было близости большей, чем эта, сейчас. А когда вообще в последний раз их поцелуи не отдавали вынужденностью, не горчили на языке сожалениями…       — Если мы разойдёмся, Минхо, не думаю, что хоть кто-нибудь из нас сможет найти дорогу обратно.       Жестокая правда. За всё это время никто из них не сумел по-настоящему вернуться к той любви, что они когда-то разделили на двоих. Они не были похожи на остальные парочки, при любой возможности признающиеся друг другу в вечной любви в перерывах между долгими объятиями и поцелуями. Или парочки, что терпеливо выслушивают переживания друг друга, чьи ссоры только укрепляют чувства после примирений.       Их отношения не такие.       И они сами не такие.       Больше нет.       Они любили друг друга, без сомнений. Но трещина в отношениях появлялась вслед за трещиной. Что-то им удалось преодолеть, но остальное тащило их на дно. Они становились друг для друга вечным упрёком, вечным напоминанием о проблемах прошлого.       Так много обид накопилось, что игнорировать их стало уже невозможно. И обид сильных настолько, что ни прощать, ни забывать их просто не хотелось. Минхо молчал, пока Хёнджин, позволив чувствам наконец вырваться наружу, тихо плакал в его объятиях. Молчал и не переставал гладить его по волосам.       Хёнджин был благодарен ему хотя бы за это утешение, за осознание, что он не одинок в этих чувствах, что душили его всё это время.       — Ты знаешь, что я прав. Хоть это признай.       И Хёнджин громко всхлипнул после своих же слов, почувствовав, как к глазам подступает новая волна обжигающих слёз. Он яростно смахнул их и немного отстранился, натянув на лицо фальшивую улыбку в попытке скрыть всю свою боль и тоску. Посмотрел прямо в глаза напротив, точно так же покрасневшие от слёз. Губы Минхо дрожали. И тот хмурил брови, судорожно сжимая его затылок крепче.       — Да, ты прав. И это меня пугает.       Хёнджин уже не понимал, лучше ли тишина, в которой они увязли, всхлипов и криков, что ещё долго потом звенели в ушах.       Если честно, он совсем не знал, хотел ли он оказаться правым, или услышать эту правду от кого-то. Это страшно. Он боялся последствий, боялся правдой причинить боль Минхо. Боялся признать, что не уверен, по-прежнему ли любит его.       От любви остались одни ожидания. Совсем не похоже на то, что они ощущали когда-то.       И Хёнджин просто не мог больше закрывать на это глаза.       Как и Минхо.       — Если я прав, что нам тогда остаётся делать?       На губах Хёнджина блестели слёзы, вторя влажным дорожкам на щеках Минхо. Пальцами он судорожно цеплялся за ткань толстовки на чужой спине, не в силах отпустить, даже если должен был.       А он должен был.       Отпустить.       Но это же Минхо. Его Минхо, что может исчезнуть навсегда. Его Минхо, который — он просто знал, — никогда уже не вернётся, вспомнив, каково это — снова быть по-настоящему кем-то любимым. Хёнджин любил его, но не так как должен был.       Не так, как хотел того Минхо.       — Не представляю. Но надеюсь, ты знаешь, что я скучаю по тебе, — Минхо шумно шмыгнул носом. — Что мне не хватает нас…       — Мне тоже.       Признание сорвалось с его губ, прежде чем он успел себя остановить. Их взгляды встретились, и у Хёнджина перехватило дыхание. От той невыносимой боли, что он увидел на чужом лице, разом ослабли колени. Вздох сорвался с его дрожащих губ, а холод просочился ещё глубже. Картина рядом больше не имела значения — человек перед ним был гораздо важнее, пусть Хёнджин уже и не понимал своих к нему чувств.       — Что же нам делать?       Он даже не у Минхо спрашивал. Ответа, который он ждал, тот просто не мог ему дать.       Никогда не смог бы.       — Давай поговорим? По-настоящему, — слабый огонёк надежды затеплился от слов Минхо. Крохотная искорка, проблеск света в непроглядной буре, что их окружала.       Улыбка, тронувшая губы Минхо, — неловкая, но искренняя. И Хёнджин почувствовал, что увязает ещё глубже, когда тот склонился к нему, чтобы их лица оказались на одном уровне.       — Тебе не кажется, что мы ходим кругами?       Словно молния в самое сердце. Но в этом, хотя бы, был смысл. Они столько раз пытались поговорить, но каждая попытка оканчивалась одинаково. Оба всё больше увязали в своём отчаянии, потому что каждый раз кто-то из них подрывался первым и сбегал. Если бы они только могли выдержать этот разговор дольше двадцати минут. Если бы могли действительно слушать, не перебивая… Если бы… просто если бы…       — Но попробовать стоит, правда?       Хёнджин взглянул на незаконченное полотно на мольберте, на тусклые и безжизненные мазки краски, а затем слова в глаза Минхо, сияющие внезапно вспыхнувшей надеждой.       Неужели он действительно сможет найти верный путь, выбраться из этой бури? Или эта дорога снова вела в никуда?       — Почему бы нам не пойти и не устроиться на кровати? Я покурю, ты посидишь рядом, и мы поговорим, как в старые добрые времена. Может вспоминания помогут воскресить что-нибудь, что угодно, только бы…       — Только бы что?       Минхо перевёл взгляд на картину, нахмурил брови, разглядывая что-то, что Хёнджин сам не замечал.       — Только бы почувствовать, что мы не теряем друг друга всё больше с каждой секундой, проведённой в этой чёртовой хижине.       Холодок, пробежавший по спине, когда Хёнджин поднялся на ноги, заставил его повернуться к окну и вглядеться в тёмные тучи, медленно приближающиеся из-за горизонта. Буря ещё не закончилась — на самом деле, она только начиналась.       — Твоя картина… У неё уже есть название?       Хёнджин понимал, о чём именно Минхо спрашивал.       — Хочешь правду или мне солгать?       Минхо протянул руку и судорожно выдохнул, когда Хёнджин переплёл свои пальцы с его.       — Кажется, нам обоим не помешало бы немного честности, не думаешь?       Глаза жгло усталостью. Хёнджин с тяжёлым сердцем сжал его ладонь крепче.       — Январь.       Все бури когда-нибудь стихают.       Но ветра всегда оставляют после себя разруху.       Порой…       Порой эти разрушения необратимы.       Но иногда буря минует, словно её никогда и не бывало.       Хёнджин не знал, что оставит после себя эта, с его-то удачей, но в глубине души чувствовал, что скоро это выяснит.       — Январь… Конечно же.