Горячее молоко с медом

Имена играют большую роль в жизни людей. Странная штука — память. В ней находятся самые грустные и самые весёлые моменты человеческой жизни. А ещё она несёт разные чувства. Например, я помню запах свежеиспечённого хлеба, который почти каждое утро доносился из пекарни через дорогу от нашего дома. Я помню чувство радости, которое поселялось в моей груди в вечер Нового года в предвкушении подарков. А ещё я помню как произносил моё имя отец. Меня зовут Хана Кропф, и папа часто сокращал моё имя до Аны. Хана, в переводе с иврита, означает «изящная». Но с тех пор, как в 1939 году Освенцим оккупировали немцы, моё имя изменилось. Подобно городу, который превратился в Аушвиц, я из Ханы превратилась в «номер 140309». В первые дни оккупации не было ни одного еврея, который бы не думал о лучшем будущем, который бы не терял надежды вырваться из этого лагеря смерти. Однако уже через несколько месяцев многие начали мечтать о том, чтобы умереть. Изначально нас было трое: я, отец и мой младший брат Отто, которому только-только исполнилось шесть. На момент захвата города мне было двадцать, и я негласно заменила брату мать, которая умерла при родах. Я не теряла веру в освобождение вплоть до 1943 года, ибо покуда мы были вместе — нам был не страшен даже Гитлер. Первым умер отец. Это случилось через два месяца после первой оккупации, когда по приказу Гитлера Аушвиц стал официально входить в Третий рейх. Тогда мы ещё прятались в нашей старой квартире в Кракове. Мы с Отто остались одни, а отец отправился на поиски съестного, так как наши запасы иссякли. После этого он не вернулся. Я так и не узнала, что с ним случилось. Потом я потеряла Отто, а с ним и надежду на лучшее будущее. По приказу оберштурмфюрера немцы провели небольшую «акцию» — начали забирать из семей евреев всех детей. Через два дня во всём Кракове не осталось ни одного еврейского ребёнка младше двенадцати лет. Когда я пыталась спрятать брата, то наткнулась на дежурившего у входа в здание немца, совсем молодого, почти моего ровесника. Его юный возраст на секунду сбил меня с толку, и это стало моей ошибкой. Когда я пришла в себя после удара прикладом винтовки, брата рядом уже не было. Вскоре я узнала, что детей отвезли в бараки и половину из них расстреляли — тех, кто не мог работать. После этих событий мне стало всё равно, что со мной станет. Когда меня отправили в Аушвиц, жизнь ухудшилась в несколько раз. Именно там, в 1943 году, при попытке побега ещё с пятью девушками, меня расстреляли. Я никогда не думала, что со мной будет после смерти. Я была не очень верующей еврейкой, даже в синагогу я ходила в лучшем случае раз в месяц. Поэтому первой мыслью, которая проскочила в моей голове после пробуждения, была: «Что со мной?» Я лежала на чём-то твёрдом и холодном. Спину немного сводило, значит, лежала я довольно долго. Вокруг было темно, я даже сначала подумала, что ослепла. Но ведь меня застрелили? Или же... Приподнявшись на локтях, я попыталась сфокусировать зрение и вскоре начала различать в темноте отдельные силуэты. Стеклянные шкафы, столы, небольшие медицинские столики. Быть может, те немцы не убили нас? Доставили в гетто, в медицинский лазарет. Холод пробежал по моей спине, когда я вспомнила рассказы старых евреев о знаменитом немецком мыле, которое фашисты варят из человеческого жира. Но ведь им разве нужны не трупы? Мысли роем крутились в моей голове, представляя то одну ужасную вещь, то другую.