Мальчики не плачут

— Это ты подкинул ту записку? — Кадзуха остаётся стоять рядом с дверью, лишь прикрывает её осторожно, вздрогнув от лёгкого потока ветра. Тот ласкает светлые пряди, путая их, забирается за шиворот и обнимает, словно поддерживая, — на уроке. Он зачем-то уточняет, отводит багрянец в сторону, когда вновь сталкивается лоб в лоб с насмешкой, а после, судорожно выдохнув, сжимает губы на чужие слова: — Я, да. Хотел прояснить один момент, — а внизу, за пределами крыши, слышны весёлые голоса школьников, вываливших на улицу на время большой перемены, — подойди. Отчего-то Каэдэхара слушается. Медленно выпускает из пальцев дверную ручку, которую сжимал всё это время, подходит практически бесшумно. А после вздрагивает крупно, когда его хватают за подбородок и поднимают лицо, заставляя поднять взгляд. Сердце снова пропускает удары, заставляя еле-заметно покраснеть, и множество попыток его успокоить просто заканчиваются сокрушительным провалом, как только Скарамучча наклоняется ближе, выдыхая на израненные губы. — Уясни одну вещь, Каэдэхара, — это слетает с чужого языка так непринуждённо и мнимо мягко, что упомянутый лишь тяжело сглатывает, пытаясь не забывать дышать. Чужие пальцы немного прохладные, обжигают кожу мягкостью подушечек, пускают электричество по нервным окончаниям и практически всё внимание фокусируют на себе, пока до одурманенного сознания запоздало доходят слова, так откровенно касающиеся еле-заметно подрагивающих уст: — Мне плевать на твои чувства. Глубоко насрать на то, что ты бегаешь за моим вниманием, как послушная дворняга. Запомни лишь одну вещь: Ты. Мне. Омерзителен. Неожиданный толчок в грудь. Следом — пинок. Прямо в живот. Пинок, грубо выталкивающий его из момента, заставляющий упасть на спину. Пинок, лишающий лёгкие какого-либо кислорода. Пинок, от которого багрянец в ужасе распахивается, а побледневшие губы пытаются ухватить кислород, задыхаясь. И в уголках глаз собираются солёные капли, рефлекторно срываясь и позорно сбегая по скулам, капая на холодную поверхность крыши. — Ты действительно всё ещё надеешься на взаимность? Будь добр, сдохни где-нибудь, чтобы не попадаться мне на глаза. Где-то в волосах теряется чужой плевок. Смешок Сказителя обрывает что-то внутри, вытаскивает из раскрытой диафрагмы и выкидывает с крыши, отправляя в свободный полёт. Он знает, что этого человека любить не стоит. Нельзя. Ненормально. Понимает, но не может раз за разом не искать аметисты, не может забыть эту прохладу рук, не может забыть, как красиво изгибаются чужие губы, прихватывая сигарету. Не может, оттого и в несколько раз больнее. Кажется, дверь на крышу захлопывается. И, мешаясь с отчаянными хрипами, из горла рвутся надрывные всхлипы. Место удара сводит, ноет и заставляет сжаться, только сердцу ещё хуже. Оно кровоточит, не выдерживая, с него падают так усердно наклеенные пластыри, бинты пропитываются алой жидкостью и исчезают, давая, наконец, волю эмоциям, что были заперты всё это время внутри. Жалеет, что признался тогда. Написал глупое четверостишие, сложил лист пополам и аккуратно положил рядом с рукой Скарамуччи, сидящего на соседнем стуле. Тот прочитал, да. И Кадзуха был готов к любой реакции, но никак не к тому, что посреди урока темноволосый резко встанет, опрокинув стул. Что он с омерзением скомкает лист, швырнёт его в соседа по парте, испугавшегося реакции, а после уйдёт из класса, забрав с собой вещи. После его игнорировали несколько дней. И единственными объяснениями, которые получил Кадзуха, были кулаки. Он думал, что чем больше навешает замков, тем будет легче терпеть. Первая стычка. Вторая. Третья. С каждым разом синяков становилось больше, с каждым разом ненависть в глазах Сказителя росла в геометрической прогрессии. И с каждым разом эта агрессия выходила всё за новые и новые рамки, изощряясь. Он думал, что его могут сломать повреждения, граничащие между жизнью и смертью. И как только последний замок был закрыт, все цепи с тяжестью рухнули под ноги, распахивая переполненное отчаянием сердце. Давно прозвенел звонок. Давно стихли голоса на улице. И юноша бы остался на этой крыше навечно, если бы не одно «но»: он замёрз. И пусть этот холод отрезвлял, ответственность перед матерями за собственное здоровье заставляла подняться. Терпя боль, игнорируя дрожащие ноги и боль под рёбрами. Она толкала в спину, заставляя взять рюкзак, вела его прочь с крыши, вниз по лестнице, по пустым коридорам и дальше, в сторону главных дверей. Он не сможет терпеть до конца учебного дня. Просто не сможет вынести очередную порцию ненависти в свою сторону. Что он сделал Скарамучче плохого? Откуда появилась такая реакция? Или Кадзуха действительно ненормален в своих эмоциях и чувствах? Он действительно схож разве что с грязью под чьими-то ногами? Действительно настолько мерзок? Он действительно заслуживает всю эту ненависть в свою сторону? Тихий всхлип душится за дрожащей ладонью, изодранной от слишком частых контактов с твёрдыми поверхностями при падении.

* * *

— И? — Скарамучча кривит губами, складывая руки на грудной клетке. Защитная реакция, — меня как-то это должно волновать? Блять, как знал. Лучше бы проигнорировал и ушёл, забив на просьбу Рагнвиндра зайти после уроков. Дилюк в ответ лишь устало поправляет очки, слегка надавливая на переносицу указательным пальцем. — Вы с Кадзухой будете заниматься подготовкой вместе. Это моё решение, которое не обговаривается. Реакция школьника была предсказуемой: от одного только имени Каэдэхары тот весь скривился, явно сдерживая колкие замечания, но вот на настойчивость классного руководителя уже чуть ли не кидался, шипя. И единственным непробиваемым аргументом на чужое возмущение стало короткое и последнее: — Иначе я вызову в школу твоих родителей. Правда, этот аргумент довёл уже до другой проблемы — темноволосый сбежал, громко хлопнув дверью. Но, хотя бы, в этот раз без яростного отрицания чужого партнёрства, явно выбрав меньшее из двух зол. — Цирк, — вырывается уставшее с губ, пока ладонь плавно захлопывает классный журнал.

* * *

Он и Каэдэхара. В паре. С подготовкой к грёбаному фестивалю. Какого хуя?! Ярость жгла. Она бурлила и копошилась, поднималась к глотке, выжигала лёгкие сигаретами, сжимала руки в кулаки и била по вискам, заставляя голову болеть. Куда-то под машину летит пустая банка из-под энергетика, тонкие брови хмурятся с силой. И из горла рвётся неосознанное шипение, выливающееся в резкий пинок по камню. Тот отлетает от носка кроссовка, ударяется о фонарный столб, заставляя металл жалобно прозвенеть. И отчего-то Скарамучча злится ещё больше. Каковы же причины его ненависти? Не гомофобия, нет. Совершенно не она. Эта причина сидела гораздо глубже, чем слепое следование настроениям общественности, эта причина была слишком уязвимой. И об этой причине Кадзуха шептал каждым своим мягким и любопытным взглядом, оголяя воспоминания. Он ненавидит светловолосого за то, что тот просто напоминает ему о прошлом, пусть даже этого и не осознаёт. А Сказитель даже пояснять не собирается, не собирается разговаривать и не собирается подпускать одноклассника ближе, чем того требуют обстоятельства. Он поставил на этом человеке крест сразу же, как только прочёл то четверостишие. Не нужно было быть гением, чтобы сопоставить хитрые рифмы с действительностью, переводя ассоциации на себя. Да и весь вид Каэдэхары так и кричал: Я люблю тебя! Прошу, ответь мне тем же! Мерзко. Он не ответит. Лучше втопчет в грязь, смешает с дерьмом, заставит себя ненавидеть, но не ответит. Так будет лучше. Так будет гораздо проще, чем после разбираться со вскрытыми старыми ранами, которые так старательно зализывали после самой серьёзной своей ошибки. Табачный дым впитывается в школьную одежду, в волосы и пальцы, пронизывает тело насквозь, наполняет лёгкие и растворяется в осенней вечерней прохладе. Улица за улицей, поворот за поворотом. И вот аккуратные высотки с парками сменяются частными домами, от одного вида которых Скарамуччу просто выворачивало. В точно таком же живёт он сам. С женщиной, которую язык не поворачивался называть матерью. Сигарета выбрасывается недокуренной. В рот пихается жвачка с мерзким вкусом мяты, на пальцы брызгается одеколон. И на одежду тоже, специально, чтобы замаскировать табачный запах. Правда, сколько бы парень ни старался, Эи всегда чувствует эту горечь жжёных смол и трав. — Ты опять курил, — резкое с порога. Этот раз не был исключением. Тон этой женщины снова не предвещал ничего хорошего, заставляя медленно поставить рюкзак на пол и практически бесшумно закрыть дверь за собой, — руки. А он лишь молча их протягивает, завернув рукава. Для того, чтобы через мгновение запястья обожгло ледяное железо линейки. Затем снова. И снова. Это больно, до ужаса больно, но лицо темноволосого не меняется ни на мгновение. Много чести. К тому же, слишком много удовольствия принесёт несостоявшейся матери-одиночке, возомнившей себя образцом подражания. Вся такая правильная, умеющая воспитывать. Мерзко. И курить он от этого не перестанет. Потому что эта женщина найдёт, к чему придраться ещё. Найдёт, за что может вновь превратить руки сына в мясо. Уродливое и искромсанное его промахами. Ещё один удар. Ещё. Кровь пачкает белоснежную рубашку, а перед глазами начинает темнеть от боли. И всё так же: ни одного звука, упорно сдерживая вскрики в ожидании заветного: — Иди в комнату. Сегодня ты без ужина, — мать отворачивается, словно утратив всякий интерес к собственному сыну. Кладёт линейку на тумбу и уходит на кухню, щёлкнув выключателем, погружая коридор в темноту. В который раз. Скарамучча лишь молча берёт рюкзак, уходя вверх по лестнице, запирается в собственной спальне, чтобы там, сжав лямку, швырнуть сумку со всей силы в стену. Чтобы там, задыхаясь, уйти в ванную, подставляя трясущиеся руки под ледяную проточную воду. И от прямого контакта с этим холодом его ноги подкашиваются, заставляя упасть коленями на кафель. Очередные синяки. Как же заебало. Он не станет рыдать. Когда-то мог себе позволить такую роскошь, когда действительно думал, что его любят. Когда действительно был уверен, что расстроил родительницу, разочаровывая её в себе ещё больше. — Мразь. Чтобы ты сдохла, тупая сука, — яд с шипением роняется с языка, тонет в сдавленном дыхании, мешается с дрожью и слепым отчаянием, — сдохни. Сдохни, сдохни, сдохни… Он через силу заставляет себя достать аптечку, чтобы щедро налить перекись на раны. И через ещё большую силу заставляет себя перемотать предплечья плотными лоскутами бинтов, от одних видов которых страшно воротило. Точно такие же бинты выглядывали и из-под одежды его одноклассника, который так и не вернулся с крыши обратно в класс. Кажется, на первом этаже гремит посуда. Желудок сводит от голода, режет и выворачивает. А единственным выходом из этого цикла вечернего голода парень видит лишь одно — лечь в кровать. Потому что каждый раз, когда его голова касается подушки, сознание выключает моментально, лишая тело неприятных ощущений. Вот только тихий сигнал о входящем сообщении от этой мысли отвлекает, грубо возвращая в реальность. Коротко моргает мобильный телефон в кармане штанов. И если бы Скарамучча предвидел, он бы ограничил доступ к личным сообщениям напрочь. «Каэдэхара Кадзуха: давай встретимся завтра в кабинете после уроков?»