испивая искушение

— Сколько можно? Мы сейчас начнём без тебя.       Закатив глаза на раздавшийся из наушников голос Сокджина, Тэхён наливает себе воды, пока несколько других его друзей переговариваются за перерыв, который они по его просьбе взяли между катками. Вечера пятниц он привык проводить совсем по-другому, в компании своего лучшего друга, по совместительству — соседа и лучшего, что с Тэхёном когда-либо случалось. Однако тот сейчас на свидании, и выбора у него, оставшегося дома одного, было не так уж и много.       Тэхён восполнил освободившееся время созвоном с друзьями, которые разделяют его любовь к видеоиграм, и усиленно делает вид, что это почти то же самое.       Что катки до полуночи, а то и позже, могут заменить время, которое он привык проводить со своим самым любимым человеком во всей вселенной только на двоих, в съёмной квартире, которую они делят уже третий год.       Этого почти что достаточно, но Чонгук сейчас на свидании, наверняка даже и не думает о нём. Тэхёну нужно запихать свою никому не нужную ревность куда подальше и вернуться к игре до того, как его товарищи по команде начнут катку без него.       Заполнив осушенную им в несколько глотков кружку про запас, он отключает кран и поправляет микрофон. Рука тянется было включить его на пути обратно в комнату, где остался компьютер, но Тэхён замирает в проходе к гостиной, не преодолев и половину пути.       Потому что из тускло освещённой прихожей показывается Чонгук.       Недовольные его затянувшимся отсутствием друзья что-то возмущённо говорят, побуждая поскорее вернуться к игре и перестать их задерживать, но застигнутый врасплох ранним возвращением Чонгука Тэхён бесцеремонно снимает игровую гарнитуру и оставляет висеть на шее, пока копошащийся парень стягивает обувь слишком дёрганными, напряжёнными движениями. — Гук-и?       Его обеспокоенный взгляд встречают заполошные влажные глаза, поражённо распахнувшиеся от голоса Тэхёна. Кажется, Чонгук совершенно не ожидал застать его посреди гостиной, когда тихо вернулся домой. — Привет, хён.       Натянутая беспечность в голосе выдаёт его непринуждённый фасад, как и блеск в метнувшихся на Тэхёна на затяжное мгновение покрасневших глазах, прежде чем Чонгук проходит мимо и исчезает в своей комнате, так и не проронив больше ни слова. То, что он сейчас не должен быть здесь, а с пригласившим его на свидание одногруппником, улетучивается из головы и сменяется разрастающимся беспокойством.       Голоса в повисших на шее наушниках выбивают из ступора. Запоздало Тэхён стягивает игровую гарнитуру и покидает заждавшуюся его игру, до которой ему внезапно не остаётся никакого дела. — Я отключаюсь, следующая катка без меня.       Он не дожидается недоумённых вопросов и просьб порубиться с ними ещё пару раундов и отключает беспроводные наушники. Не глядя, Тэхён закрывает игру и вырубает процессор, прежде чем пойти следом за скрывшимся в своей комнате Чонгуком.       Тот оказывается в ванной, склонившись над раковиной и слишком грубо стирая смазавшийся макияж с лишённого привычного ему огонька лица. Выкрученный на полную кран сильной струёй разбивается о кафель раковины, и когда Тэхён подходит ближе, то по долетевшим до него каплям понимает, что льющаяся вода — ледяная. — Что-то случилось?       Бросая попытки стереть потёкшую подводку, Чонгук свешивает голову и упирается ладонями в край раковины со свистом резкого вдоха. Тэхён не решается подступиться ближе и коснуться напряжённого плеча, предложить комфорт привычного им телесного контакта. Не когда Чонгук выглядит так, словно одно лишнее движение и весь его натянуто непринуждённый фасад надломится оглушительным треском.       Последнее, чего Тэхён хочет, это допустить этого. Однако парень сам подаёт голос, когда, наконец, встречает его обеспокоенный взгляд в отражении зеркала. — Мингю отшил меня.       В тихо пророненных словах сложно не заметить разочарование, переплетённое с влажной дрожью. Весь Чонгук выглядит таким напряжённым, что волнение лишь продолжает расти вместе с вызванным ответом шоком. Последнее, что Тэхён ожидал услышать от него по возвращении со свидания, это о ночи, обернувшейся крахом.       Даже если эти слова и радуют засевший глубоко внутри эгоистичный голосок, довольный плачевно окончившимся свиданием Чонгука, он не позволяет ему показаться наружу. Вместо этого подходит ближе и когда касается напряжённого предплечья, то выдыхает с облегчением, потому что Чонгук не вздрагивает и не отстраняется, тем самым усиливая волнение и незнание, как к нему подступиться.       Однако теплота осторожного, мягкого касания пробивает его продолжить до того, как Тэхён может попытаться выпытать подробности столь неприятно оборвавшегося вечера. — Всё шло так хорошо, — с досадливой улыбкой, что кривым мазком неискренности выделяется на губах, говорит Чонгук и качает головой. — Пока мы не вернулись к нему домой и он не увидел это.       Взгляд Тэхёна цепляется за проблеск обвившего талию кружева, когда обернувшийся к нему Чонгук задирает свитер и показывает причину, оттолкнувшую едва успевшего раздеть его парня. Алый кружевной пояс покоится на оливковой коже, подвязками спускаясь под резинку брюк, и воздух моментально встаёт поперёк гортани несмотря на то, что для Тэхёна это не неожиданность.       Пусть бессознательно он и построил догадки о том, что всегда любивший так одеваться Чонгук мог надеть для своего свидания, догадываться и встретиться с наглядным доказательством лицом к лицу — вещи совсем разные.       Он моментально переключается с белья на лицо уже смотрящего на него Чонгука и замечает проблеск влаги в его глазах, прежде чем тот одёргивает свитер и отворачивается обратно к зеркалу. Безучастный, притупленный взгляд обегает потёкшую подводку и встречает в зеркале лишённые теплящего блеска глаза, прежде чем Чонгук зажмуривается. — Он сказал, что для парней носить такое — странно, и если бы ему такое нравилось, он лучше нашёл бы себе девушку.       Когда они вновь взглядами встречаются в отражении, в мутных глазах Чонгука мелькают слёзы.       Тэхён даже не осознаёт, что подался вперёд, к зажавшемуся вслед за своим уязвлённым сердцем парню, пока надломленный всхлип того не теряется в его груди. Чонгук моментально подаётся навстречу и, оседая в обернувшихся вокруг его плеч руках, прячется в тёплой шее. Подальше от собственного отражения и накрученных словами Мингю мыслей, возродивших давно забытые им комплексы и не дававшие дышать полной грудью и быть собой загоны.       Выпуская жгучей солью подбиравшуюся к глазам всю дорогу от Мингю влагу, он хлюпает покрасневшим носом и зарывается в плечо Тэхёна, стоит ему окунуться в теплоту прижавшего его к себе парня. Воротник футболки тёмной тканью прячет сорвавшиеся с ресниц слёзы, которым Чонгук позволяет перелиться через край вместе с копившимися внутри эмоциями. Предвкушением, в одночасье сменившимся на горечь уязвлённой обиды. Он тычется старшему в шею и давится влажным всхлипом, стоит тому ближе притянуть его к себе.       Каждый тихий звук, отдающий солёной горечью, полосует изнутри, влажными пятнышками пророненных слёз оставаясь на футболке, за которую Чонгук слабо цепляется пальцами в желании впитать его тепло и опору безмолвной поддержки. Ему, должно быть, было так страшно, довериться человеку, на которого он полагался. Наверняка он чувствовал себя так уязвимо, только чтобы разбиться о запылившиеся в своей нелепости предрассудки и небрежную грубость. От осознания, что Мингю так просто взял и втоптал чувства Чонгука в грязь, сводит под сердцем. Вытянуть из него нужный адрес и воздать мудаку по заслугам было бы не так уж и сложно. Только вот укутавшийся в объятия Тэхёна парень кажется намного важнее, чем желание выпустить сводящую побелевшие костяшки злость.       Выключая всё это время лившийся ледяным потоком кран, он прижимает зарывшегося в его шею Чонгука к себе и поглаживает растрёпанные волосы, которые тот так бережно укладывал, готовясь к свиданию, обернувшемуся катастрофой.       Они остаются в таком положении, окружённые оседающей постепенно тишиной, пока всхлипы Чонгука медленно, но верно не утихают, а подтянутые к ушам плечи не перестают подрагивать в приглушённом шеей Тэхёна плаче. — Хочешь, пойдём ко мне? — мягким шёпотом спрашивает тот.       Отстраняя заплаканное лицо от своей шеи, Тэхён заглядывает в покрасневшие глаза, из-под которых осторожно вытирает смазавшийся макияж и солоноватые подтёки слёз. Безмолвно кивая, Чонгук без малейшего сопротивления позволяет ему смыть с себя остатки косметики и вывести их обоих из ванной. Их пальцы переплетаются, когда Тэхён протягивает ему руку и ведёт в свою комнату, где Чонгуку пусть и ненадолго, — до следующего утра, — но не придётся вспоминать о том, на что так бесцеремонно наплевал Мингю.       Они часто засыпают в одной постели. Давно уже привыкли к близости и телесному контакту, который никогда не казался излишним, пусть Тэхёну, с его не походящими на дружбу чувствами, с каждым разом становится всё сложней заваливаться в кровать с Чонгуком так, словно в этом нет ничего большего, чем комфорт обоюдной близости. Друг для друга они всегда были исключением из всех привычных друзьям правил, но предел должен быть у всего.       Сейчас же, однако, Тэхён понимает, что нужда Чонгука в поддержке и опоре в моменты обессиленной злости и обиды слишком сильна, чтобы оставить его одного и попытаться прочертить между ними эту невидимую грань, лишь бы сдержать собственные льющиеся через край чувства.       Чонгук и не оставляет ему иного выбора, когда первым забирается на кровать, выпуская его руку и залезая под одеяло к самой стенке. Словно хочется укутаться подальше от всего и притвориться, что последние несколько часов были разве что плохим его сном.       Сочувствующее волнение в чутко наблюдающих за ним глазах надламывает негу манящей иллюзии так же стремительно, как надломили Чонгука всего пара сказанных Мингю слов.       Укутавшийся глубже в одеяло, весь он кажется таким маленьким и хрупким, что от привычной ему улыбчивой дерзости и полной мягкой забавы ухмылки не осталось и следа. Сердце стискивает от мысли о том, как кто-то мог позариться на его теплоту и замарать об свои небрежные, сжавшие только доверившуюся душу руки. Желание наведаться к Мингю вновь мелькает в голове, но Тэхён подавляет его и забирается под одеяло к свернувшемуся у самой стенки Чонгуку.       Он всегда выберет быть с ним так, как Чонгук ему того позволит. Даже если желание схватить Мингю за шкирку и ткнуть носом в то, что тот упустил, и кипит на кончиках пальцев.       Между ними остаётся расстояние, когда Тэхён укладывается на спину, не зная, может ли податься ближе. Даже с тем, как сильно ему хочется притянуть Чонгука в свои объятия и никогда не отпускать, не позволить никому столь низменно отозваться о нём, он не может заставить себя пододвинуться ближе.       Всё, на что Тэхёна хватает, это озвучить то, что собралось на кончике языка с признания Чонгука в причине оборвавшегося свидания и своих слёз. — Ты же знаешь, что то, что Мингю сказал тебе — неправда?       Рваный вдох, последовавший за тихим вопросом, закупоривает в волнении за то, что Чонгук мог поверить в обратное. Тэхён продолжает до того, как он может попытаться убедить в этом их обоих.       Он встречает уже метнувшийся к нему взгляд, в котором сложно не заметить уязвимую неуверенность, которую ему нужно перекрыть. Чонгук сглатывает, в полумраке спальни мечется меж его глаз так, словно пытается уличить в неискренности, но ни в чём ещё Тэхён не был так уверен.       Пододвигаясь ближе, так, что между ними остаются считанные сантиметры, он накрывает вцепившуюся в подушку дрогнувшую ладонь. — Если твоя красота кажется ему странной, — сглатывая, Тэхён ищет и не находит отторжения в раскрытых нараспашку глазах, — то он идиот и не стоил твоего времени.       Это не первый раз, когда он неприкрыто выражает то, что считает Чонгука красивым, далеко нет. Только почему-то сейчас, с устремлёнными на него обнажёнными глазами, заполненными надеждой и чем-то тоскливым, неуверенным, это признание даётся труднее, чем все предыдущие.       Искренности в нём всё равно столько же, сколько и окрылённого любования.       Опустивший взгляд Чонгук зажмуривается, словно в побеге от обнажённой настойчивости в трепетно смотрящих на него глазах. С заминкой он накрывает руку Тэхёна своей и выпускает задержавшийся в сдавленной тревогой и сомнением груди вдох. — Ты правда считаешь меня красивым?       Тэхён не теряет ни секунды, переплетая их пальцы и признаваясь в том, что никогда даже не старался скрывать. — Да.       Даже не представляешь, насколько.       Этого хватает, как и произнесённых мягко слов о непорочности его красоты, чтобы затяжное мгновение спустя Чонгук подался ближе и забрался в его раскрытые навстречу объятия, прежде чем опустить голову на плечо Тэхёна и уткнуться в мягкую ткань футболки.       Приобнимая укутавшегося в его объятия Чонгука за плечи, тот зарывается носом в пахнущие медовым шампунем волосы и прикрывает веки. Безропотно позволяет теплоте прижавшегося к нему вплотную тела заполнить своё сердце, изведённое закутавшимся в его руки парнем.       Пусть слова о том, что красота Чонгука кажется ему неоспоримой и будь он на месте Мингю, то ни за что бы не позволил себе её упустить, и рвутся с уткнувшихся в чужой висок губ.       Сейчас не время для этого признания.       Тэхён не знает, когда же оно настанет, но с тем, как полагается на него в столь уязвлённом состоянии Чонгук, не может сбросить на него балласт своих чувств. Это бы окончательно утащило его, только дорвавшегося до глотка не стиснутого слезами воздуха, на непроглядное дно.       Возможно, когда-нибудь.       Но не сейчас.

***

      Тэхён не может сказать точно, когда его чувства к самому близкому его человеку сменились с дружеских на очарованные всем в Чонгуке с головы до пят, но отрицать и скрывать это становится всё труднее с каждым проведённым рядом с ним днём.       Особенно по мере того, как ещё не так давно скрывавший значительную часть себя Чонгук распустился рядом с ним, не оставляя иного выбора, кроме как потеряться в нём с головой.       Тэхён прекрасно помнит, как тяжело ему далось свыкнуться со своей любовью к вещам, которые считались женственными. Своими глазами он наблюдал за тернистым путём, который Чонгук прошёл в принятии себя, постепенно раскрываясь подобно заждавшемуся цветения бутону и ослепляюще улыбаясь каждый раз, когда ему делали комплименты.       Даже если большинство из них и исходили от Тэхёна.       Однако так было не всегда. Было время, когда Чонгук делал вид, что ему нравилось выглядеть так, как того от парней ожидало общество. Ленивые выходные он проводил с Тэхёном в расписанных комиксами футболках и боксерах, скупал массивную грубую обувь и носил цепи вместо браслетов и украшений, к которым его тянуло несмотря на возведённый им же фасад.       Возможно, Тэхён просто был слеп. Потому он и купился, раз тщательно скрытый секрет Чонгука застал его совершенно врасплох одним утром, когда спустя месяц сожительства у них сломалась стиральная машина.       Он тогда намеревался принять поздний душ и направился было в ванную, но чуть не навернулся на вспенившейся воде, что просочилась из-под стиралки и залила весь пол. К счастью, соседей не затопило, да и починка стоила не так дорого, но после извещения Чонгука о произошедшем потопе Тэхён сел разгружать не достиранные вещи и потому пропустил взволнованную волну сообщений с просьбами не трогать стиральную машинку до возвращения его лучшего друга.       Причина этому явила себя лишь после того, как рука Тэхёна нашарила в мокрой куче одежды что-то странное, наощупь напомнившее кружево. Его запоздалая догадка о принадлежности вещи оправдалась в то же мгновение, когда запыхавшийся Чонгук появился в дверях и застал его с нежно-розовыми чулками в одной руке и кружевным бельём — в другой.       Их взгляды встретились, взволнованный с поражённым, и Тэхён хотел было спросить, когда Чонгук успел привести к ним девушку и почему постирал её вещи, но замолк в то же мгновение, когда заметил в округлённых глазах страх.       Это послужило неоспоримым доказательством догадки, на которую моментально навела Тэхёна его находка. Догадки, что все эти вещи — кружевное бельё, чулки и ворох шёлковой одежды лиловых, нежно-голубых и розовых оттенков — принадлежали Чонгуку.       Она окатила столь оглушительной волной шока, что Тэхён не мог подобрать и слова и глупо уставился на одежду в своих руках, чувствуя, как стремительно от возникшей в голове визуализации этих самых вещей на Чонгуке его удивление перетекло в томительное возбуждение.       Однако стянувшему под кожей жару не нашлось места в ворохе клокотавших в натянутом пространстве между ними эмоций. Не с влажным блеском, пробравшимся в устремлённые на него испуганные оленьи глаза. — Я... Я соберу вещи, — первым нарушил Чонгук тишину, гулко сглатывая, и поднял забитый взгляд с сжатых в руках Тэхёна вещей на его лицо. — Прости, Тэ, я съеду, как только найду, куда.       Стряхивая шок, Тэхён отложил всё ещё влажную от прерванной стирки одежду в сторону и поспешно поднялся на ноги, чтобы податься к зажавшемуся Чонгуку. Его руки потянулись накрыть заломанные от волнения пальцы парня, а сам он нахмурился пуще прежнего и встретил бегающий взгляд, сменивший панику на принявшую поражение вину. — Погоди, о чём ты? Зачем тебе съезжать, куда?       Поджатые взволнованно губы и взгляд, метнувшийся к тщетно скрываемым от посторонних глаз вещам, смели любые возможные попытки оправдать то, чему Чонгук не мог подобрать иного объяснения. Не когда неоспоримые улики уже выдали его секрет. — Из-за этого?       Тэхён кивнул на вываленные им из сломавшейся стиральной машины вещи, которые Чонгуку удалось скрыть от него не только за месяц совместной жизни, но и за долгие годы дружбы, предшествовавшие съезду. От осознания, что всё это время Чонгук прятал от него эту свою сторону, болезненным уколом свело в груди.       Зажмурившись до белых блик под дрожащими веками, тот опустил голову и сжал переплетённые с его пальцы в последнем оплоте комфорта. — Я пойму, если тебя это отталкивает и ты считаешь меня странным.       Осознавая, что его первичный шок мог быть воспринят Чонгуком за отвращение, Тэхён поспешил заверить его в обратном и качнул головой, наклоняясь, лишь бы поймать взгляд отведённых глаз. — Меня это не отталкивает. Я просто... не понимаю, почему ты всё это время скрывал это от меня, — в искренность его голоса просочилась печаль от мысли, что Чонгук боялся признаться ему. Скрыть её не получилось даже от поднявшихся к его лицу виноватых глаз. — Неужели ты правда думал, что я тебя осужу?       Количество обнаруженных им вещей, которых Тэхён никогда прежде не замечал, не могло не навести на мысли, что Чонгук собирал их не один год. Сколько же он намеревался скрывать это в страхе того, что Тэхён отвернулся бы от него, узнай он о секрете, который Чонгук прежде никому не рассказывал?       Собственные загоны и боязнь показаться ненормальным, недостаточным, странным наверняка годами съедали его изнутри. Это подбивало сильнее, чем обида за то, что Чонгук сомневался в его намерениях.       Нерешительно раздавшийся тихий голос стал подтверждением болезненной неуверенности, годами не дававшей дышать полной грудью. — Я не хотел разрушить нашу дружбу, — прошептал Чонгук, не находя в себе сил встретить чутко вбирающий его взгляд.       Ему не осталось иного, когда на лицо Тэхёна пробралась мягкая улыбка, посеяв в нём крапинку надежды. — Наша дружба не разрушится из-за кружева, Чонгук.       Тэхён сказал это искренне, когда обхватил побледневшие от волнения скулы и нежными, успокаивающими поглаживаниями вернул им привычную теплоту. С надеждой Чонгук встретил его взгляд своим, полным чего-то, очень напоминавшего рвение. Его глаза пробежались по исполненному искренностью лицу Тэхёна и на долгое мгновение замерли на поддёрнутых мягкой улыбкой губах. Влажное, пристальное внимание вынудило того сглотнуть, отчего Чонгук проследил взглядом дёрнувшийся под кожей кадык, прежде чем шумно выдохнул и зажмурился, подавшись ближе, в его объятия.       Тэхён сказал это искренне, когда прижал зажавшегося в волнении от его реакции парня к своей груди, где на мгновение пропустило удар сердце, а потом помог разобрать стирку и вытереть пол до прихода вызванного им сантехника, словно ничего и не произошло.       Однако тогда он даже предугадать не мог, как окажется неправ.       Потому что с каждым днём, каждым маленьким шажком, которым Чонгук переступал через собственные затаённые комплексы, раскрываясь словно трепетно дожидавшийся первых лучей знойного солнца цветок, Тэхён утопал в осознании, что в его чувствах к Чонгуку от дружбы осталось лишь воспоминание.       Отказавшийся от притворства, тот сменил толстовки и спортивки на кружева, и шёлковые майки, и укороченные топы, и покоящиеся в выемке аккуратных ключиц подвески под стать тем, что украшали запястья и щиколотки. С каждым днём он разрушал то, что осталось в Тэхёне из возведённых долгими годами дружбы предрассудков, пока за проломленными стенами не осталась переплетённая с вожделением очарованность.       Тэхён сам не заметил, как его восхищённая поддержка, выраженная источающими искренность комплиментами, сменилась на откровенную жажду, скрывать которую у него получалось из рук вон плохо.       Иногда ему правда казалось, что витающие вокруг его заполонённой Чонгуком головы сердечки не заметить нужно было постараться. Его влюблённость казалась такой очевидной, что это уловили даже их общие друзья. Только вот сам Чонгук в упор не замечал очарованность его взгляда, зависавшего на оголённой коже, подчёркнутых тинтом губах и сверкающем поверх подтянутого живота пирсинге.       По началу только убедившийся в том, что Тэхёна правда не отталкивала его тяга к красивому и утончённому, Чонгук позволял себе носить разве что вязаные свитера, плетёные кардиганы светлых цветов и пушистые махровые носки. Однако его доверие распускалось с каждым пророненным Тэхёном комплиментом, и вскоре он сменил спортивки на окаймлённые кружевом шорты, носки — на обрамляющие его стройные ноги по середину бедра гольфы, а вместо футболок стал ходить дома в камисолях самых нежных, прекрасных оттенков, от взгляда на которые перехватывало дыхание.       Тэхёну правда казалось, что он подавится собственной слюной каждый раз, когда замечал мелькающее из-под пояса брюк бельё, оголённую задравшимися шортами кожу бёдер и сверкающие подвески, отливавшиеся на казавшейся такой мягкой коже.       Ему всё ещё кажется, что именно это его непременно и настигнет, с тем, как стремительно его гордость и восхищение Чонгуком переросли в зависимость, скорее смахивающую на одержимость.       Однако Чонгук доверял ему, не боялся показаться уязвимым, мягким и нежным, — сторона, которую он предпочитал скрывать от остального мира, — и потому Тэхён не мог позволить себе так просто воспользоваться этим.       Чонгуку рядом с ним было комфортно, и потому Тэхён запихал своё помешательство куда подальше. Лишь бы не упустить то, что сблизило их ещё сильней после вскрытой тайны, собственноручное разоблачение которой он проклинает по сей день.       Он не знает, что было бы лучше: жить, даже не подозревая, что Чонгук предпочитает носить вместо боксеров и брифов, или мириться с оттоком крови от мозга каждый божий день оттого, что ему сладкой пыткой выпало жить бок о бок с самым прекрасным человеком на свете, который при этом видит в нём лишь лучшего друга.       Свидание и заинтересованность Чонгука другим парнем послужили более чем весомым предлогом задавить эти ненужные никому чувства. Как бы те ни подпаляли желание протянуть руку и коснуться его, одетого в лавандовые, карамельные и кремовые тона.       Однако даже это не смогло заглушить годами пускавшую корни в очарованном сердце влюблённость, зачастую сменявшуюся неумолимым возбуждением, стоило Тэхёну выловить в стирке вещи, которые Чонгуку хватало совести перед ним не носить.       Такие, как чёрные и алые чулки с кружевными поясами, полупрозрачное бельё и атласные пеньюары.       Он знал, с самого начала, что тяга Чонгука к красивому не ограничивалась гетрами, кардиганами и обрамляющими лодыжки и запястья цепочками. Всё же, замечать изредка всплывавшие доказательства каждый раз оглушало его как в первый.       Только восхищение Тэхёна, очевидно, разделяли не все, раз эта самая особенность Чонгука, делавшая его лишь прекраснее, стала причиной его оборвавшегося свидания.       Ударившие по самооценке слова не могли не оставить след, надламывая трепетно возведённую любовь к себе, к которой тот шёл не один год. Как бы Тэхёну ни хотелось заверить его в обратном и настоять, что Чонгук для него был и навсегда останется самым красивым человеком на Земле, ему не остаётся ничего, кроме как подставить плечо и надеяться, что прошлый вечер не оставит ощутимого отпечатка на ранимой до столь грубых слов душе.       Лучистость улыбки, которой Чонгук встречает его за завтраком, стоит Тэхёну выбраться из опустевшей постели, в которой они вчера вместе уснули, воспламеняет тлеющий в груди огонёк надежды, что последствия окажутся не столь губительными.       То, что хозяйничающий на кухне Чонгук одет не в непривычные ему тёмные мешковатые вещи, которые раньше заставлял себя носить, а в футболку Тэхёна и домашние пижамные шорты в крапинку, унимает любое его беспокойство. Вдобавок, заполняет таким приливом теплоты, что зависший в проходе Тэхён не сразу ступает на кухню, пока не вынуждает себя оторвать взгляда от такого домашнего Чонгука, на котором и следа не осталось от вчерашних слёз. — Как спалось?       Прочищая горло от утренней хрипотцы, он проходит к холодильнику и выцепляет бутылку воды, пока Чонгук откладывает поджаренную яичницу на уже выложенные им по тарелкам тосты. Запах от почти готового завтрака исходит потрясающий, и Тэхён глотает от него слюнки почти так же, как от светящегося в лучах субботнего утра Чонгука. — Хорошо.       Он умалчивает о том, что всегда спит лучше рядом с Чонгуком, не зная, как тот воспримет эти слова. Возможно, улыбнётся, возможно — отмахнётся. Возможно, нахмурится и смерит его взглядом, а после предпочтёт никогда больше этого не допускать.       Тэхён не собирается рисковать излишней откровенностью вопреки тому, как рьяно она рвётся с закусанных до тянущей боли губ.       Хмык и улыбка, которую даруют ему на немногословный ответ, болезненно сильно натягивают обернувшиеся под рёбрами цепи, пока ничего не подозревающий Чонгук заканчивает раскладывать по тарелкам их завтрак. — Я уж думал, ты проспишь до полудня, — бросает он между делом со сквозящим в голосе подколом и косится на настенные часы, — но мои предположения ошиблись на семь минут. — Ты же знаешь, что важнее сна для меня может быть только твоя еда, — усмехается Тэхён и забирает протянутые ему тарелки, чтобы поставить их на уже накрытый стол. — Что бы ты без меня делал, — наигранно вздыхает Чонгук и кидает на него лукавый взгляд, ещё давно пленивший Тэхёна в собственной очарованности.       Они завтракают в неторопливом спокойствии выходного утра, которые привыкли проводить друг с другом с тех пор, как съехались пару лет назад. Несмотря на опасения Тэхёна в том, что вчерашний вечер мог оставить на Чонгуке след, избавляться от которого пришлось бы немалое время, тот никак не упоминает это, а завязывает непринуждённый разговор об учёбе и рассказывает про итоговый проект, задание для которого прислали на этой неделе.       Чонгук уже третий год учится на факультете живописи, в то время как Тэхён заканчивает магистратуру по направлению архитектуры. Несмотря на общий университет, их учёба едва ли перекликается. Это всё равно не мешает Чонгуку обращаться к нему за помощью или советом, так же, как Тэхён время от времени обращается к нему в ответ.       Сейчас же, в мягком умиротворении тихого утра, сменившего отравленную беспокойством ночь, он слушает рассказывающего о своих идеях для проекта Чонгука и старается не выпадать из разговора. Это привычно оказывается затруднительным из-за того, как Тэхён не может оторвать взгляда от подсвеченных лучистым светом растрёпанных волос и сверкающих глаз, что бегают по кухне вслед за потоком увлёкшегося рассказом парня слов.       Это почти нелепо — то, насколько сильно он погряз в Чонгуке, а тот не имеет об этом ни малейшего представления.       Пусть сказанные Тэхёном комплименты и слова поддержки уже давно ходят по самой грани, и ему всё сильнее кажется, что Чонгук вот-вот уличит его в том, насколько сильно он на самом деле заворожен им и что это даже близко не напоминает дружескую поддержку и гордость, этого всё никак не произойдёт. Иногда на его похвалу Чонгук отмахивается с польщённой улыбкой, иногда — смущается и краснеет, но Тэхён знает, как для него это важно. Не просто быть самим собой, а слышать, что таким он не кажется ему меньшим, чем самым красивом человеком во вселенной, даже если Тэхён пока не озвучил этого в слух.       С тем, как очарованно сверкают его глаза, стоит им упасть на выглядящего до абсурда мягко и очаровательно в своём белье с бантиками, гольфах и кардиганах Чонгука, Тэхёну по правде кажется, что ещё немного — и от его фасада непринуждённости не останется и следа.       Даже если иногда ему и кажется, что за привычным им шутливым флиртом и озорно сверкающими глазами, в которых он беспросветно погряз годы назад, скрывается нечто большее, чем дружеские чувства и свойственная Чонгуку игривость. — Ладно, хватит о моём проекте. Скажи лучше, чем хочешь сегодня заняться, — возвращает из закрутившихся ворохом мыслей на их кухню голос Чонгука.       Споласкивая тарелку и обтирая полотенцем, он тянется убрать её на полку, из-за чего надетая на нём футболка задирается. Сверкающий в пупке пирсинг с подвеской в виде сердца отливает от света, завораживая и приковывая к себе всё внимание Тэхёна. Именно эта подвеска ещё не попадалась ему на глаза, и только сказанные Чонгуком слова моментально вылетают из головы.       Ему правда должны выдать медаль стойкости и мужества за то, что он живёт бок о бок с таким Чонгуком каждый божий день и при том пока ещё не сошёл с ума. — Тэ?       Зависший на подвеске взгляд отрывается от подтянутого живота и взлетает к смотрящему на него с блеском в глазах Чонгуку. Кажется, от него не скрылось то, как залип Тэхён на оголившуюся из-за задранной кофты кожу и пирсинг, к которому Чонгук купил подвеску с светло-розовыми камнями в виде сердец.       Парень очаровательно морщит нос с подобравшейся к губам улыбкой и прислоняется поясницей к кухонной стойке, пока Тэхён пытается зацепиться за упущенные им слова и вернуться в разговор так, словно только что не залип на Чонгука и его оголившийся живот с пирсингом.       Ему нужно взять себя в руки, прежде чем порхающие в глазах сердечки неприкрытым восхищением опозорят его сильнее, чем неспособность выдавить из себя хоть слово. — М? — Я спросил, что мы будем сегодня делать, — повторяет с очевидной забавой в голосе Чонгук и запрыгивает на край стола, принимаясь болтать обтянутыми гольфами ногами.       Тэхён запрещает себе опускать взгляд ниже наблюдающих за ним лукавых глаз. Сглотнув, он делает вид, что не выпал на долгое мгновение из разговора и не пропустил все слова Чонгука мимо ушей в пользу его новой подвески для пирсинга. — Можем посмотреть что-нибудь? — предлагает он первое, что приходит в голову, но отказывается от этой идеи, стоит Чонгуку несогласно сморщить нос и качнуть головой. — Или сходим по магазинам? Мы давно никуда не выбирались.       У Чонгука моментально загораются глаза. — Точно! Мне нужно присмотреть новые акварельные краски, а твои дырявые носки заждались замены, — с улыбкой бросает парень и заливается смехом на то, как оскорблённо Тэхён восклицает и отправляет в него носок, на котором точно нет маленькой дырки на мизинце.

***

      Остаток выходных после похода по магазинам они проводят вдвоем, в стенах квартиры с бесконечным потоком доставки, марафоном кино и компьютерных игр. Тэхён даже забывает о заданном к понедельнику проекте и потом весь воскресный вечер наспех делает его под надзором крайне недовольного Чонгука, засевшего на его кровати в коконе пледа с собственным домашним заданием.       Уже к вечеру воскресенья он совсем забывает о неудачном свидании и больше не кажется сомневающимся, стоит Тэхёну проронить мимолётный комплимент выбранному им оттенку или же фасону привычной Чонгуку одежды. Это окончательно стирает беспокойство из трепетно обращённых на свернувшегося в его кровати парня глаз.       Однако вместе с ушедшим волнением, подёрнутым вызванной недалёкими словами неуверенностью, возвращается то, к чему Чонгук тянулся с тех пор, как понял, как пользоваться своей красотой, которой перестал стесняться. — Вернусь поздно, не скучай тут без меня.       С этими словами он исчезает с порога по наступлении пятницы, на звонке с заждавшимся его Чимином, с которым они собрались в клуб отпустить тяжёлую неделю и неудачи на личном фронте. Чимин не так давно расстался с парнем, с которым провстречался два года, из-за измены и настоял на том, чтобы они с не особо удачливым в парнях под стать ему Чонгуком запили свои провалы и хорошо провели время.       Тэхён бы навязался с ними, аргументируя это тем, что и ему уже который год не удаётся добиться чего-либо на личном фронте, потому что его объект воздыхания в упор не замечает его чувств. Только он не хочет навязываться и препятствовать вечеру свободы и беззаботности.       Где-то в душе он понимает, что скорее всего Чонгук вернётся из клуба не один, а возможно — придёт домой только под утро, довольный и во вчерашних вещах. Как бы ни сдавливало горькой ревностью от одной мысли об этом, Тэхён не может сделать ничего, чтобы его остановить.       Препятствовать тому, чтобы кто-то другой дорвался до Чонгука, его сотканных для поцелуев губ и обтянутого в самые нежные, забирающие дыхание кружева тела, которое приходит Тэхёну в мыслях чаще, чем он должен себе позволять.       Однако этого и не требуется.       С момента, когда Чонгук уходит с Чимином, одетый в кожаные облегающие брюки, которые равносильно хочется и сжечь, и содрать, проходит едва ли пару часов, прежде чем в прихожей щёлкает дверной замок.       Тэхён, раскисший на диване с идущим где-то на фоне сериалом и точно не думавший об ушедшем в клуб с очевидной целью Чонгуке, сначала даже думает, что ему мерещится. До тех пор, пока парень не появляется в прихожей и не посылает ему улыбку с махом руки. — Ты рано, — отмечает Тэхён. Он принимает сидячее положение с бутылкой сидра, которой безуспешно задавливал собственную ревностную тоску, и провожает прошедшего в гостиную парня взглядом. — Никаких успехов?       Смахнувший сбившиеся на лицо волосы Чонгук проходит к дивану и наклоняется через спинку, чтобы взять бутылку из рук Тэхёна и сделать глоток. Он облизывает губы, на которых остался след нанесённого им блеска, сверкающего и на горлышке сидра, и встречает взгляд так и замершего парня из-под подчёркнутых тушью ресниц. — Никто не приглянулся.       Тэхён не позволяет себе проследить то, как двигается под кожей кадык, но взгляд сам цепляется за мелькающую в уголке губ каплю алкоголя, которую неимоверно хочется собрать языком. Стряхивая этот порыв, он затяжное мгновение спустя возвращается к неотрывно устремлённым на него глазам, сверкающим в полумраке гостиной с непривычной им поволокой тяжести. Словно Чонгук уловил взгляд Тэхёна на своих губах, и его это забавляет.       В горле першит, несмотря на почти осушенную им бутылку сидра, которую Чонгук возвращает ему со сменившим внезапную натянутость на лукавый блеск взглядом. От него не укрывается, как Тэхён всё же прослеживает юркий язык, собравший треклятую каплю с уголка губ. — Спокойной ночи, Тэ. Не засиживайся допоздна, — бросает он с улыбкой и игриво поддевает его подбородок, прежде чем направиться вниз по коридору, где расположены их спальни.       Тэхён провожает его охмелевшим взглядом, не столько от сидра, сколько от всё тех же кожаных штанов и странного огонька в тёмно-карих глазах. Запоздало он выдыхает и подносит горлышко бутылки с оставшимся там блеском к губам. От сидра осталось не так много, и потому Тэхён осушает бутылку в один большой глоток. Опираясь локтями на колени, он склоняет голову и шумно вздыхает в то же мгновение, когда с другого конца коридора доносится приглушённый шум душа.       Все эти взгляды из-под ресниц, неоднозначные фразы и ходящие по самой грани касания и стали причиной, по которой он начал сомневаться в своих исконно дружеских чувствах к Чонгуку. Только вот они всё равно не означают, что Тэхён привлекает его в ответ.       Чонгук всегда был таким: игривым, дразнящим, с вечно мелькающей в его глазах искринкой. Это сбивало с толку, и это очаровывало, но Тэхён не может быть уверен в том, что его чувства и влечение — взаимны, лишь по привычному Чонгуку флирту, который тот наверняка не воспринимает всерьёз.       Даже если в последнее время Чонгук стал делать это чаще, будто наслаждаясь подвисающим на нём взглядом и заминкой в словах, стоит ему застать Тэхёна врасплох касанием шеи или закусанной полной нижней губой, пока в устремлённых на старшего глазах веселятся давно поселившиеся там чертята.       Это становится заметнее, играя на лопающейся с треском уверенности в невозможности того, что влечение Тэхёна — взаимно, когда он прибирает за собой гостиную и направляется в ванную следом за уже ушедшим к себе в комнату Чонгуком.       Тэхён бросает мимолётный взгляд на полоску сочащегося сквозь оставленную в двери щёлку света, пока не ступает в ванную комнату. С тихим вздохом он стягивает футболку за воротник, намереваясь принять охлаждающий душ и поскорее отоспаться. Подальше от растёкшегося по телу алкоголя и сбивающих с толку мыслей, не делающих его и без того нелёгкую жизнь ни капли проще.       Он так и замирает посреди комнаты со скомканной в руках футболкой, когда замечает оставленное на стиральной машинке бельё.       Прежде Чонгук никогда не забывал свои вещи, особенно — такие, в их общем пространстве. Даже после того, как Тэхён узнал о них, он предпочитал сильно ими не маячить и стирал отдельно. Потому Тэхён на долгое мгновение и подвисает с уставившимся на вещь поражённым взглядом, отказываясь это осмыслять.       Светло-голубое кружево окаймлено чем-то очень похожим на жемчуг, свисающий с пояса полупрозрачных трусиков, которые переодевшийся после похода в клуб Чонгук забыл в ванной.       То, что он никогда прежде случайно не оставлял своё бельё вот так, на самом видном месте, вылетает из головы, сменяясь визуализацией того, как оно бы смотрелось на распалённом танцами и алкоголем теле, прямо под бусиной пирсинга, которую Чонгук сегодня украсил подвеской-каплей.       Тэхён знает, потому что перед уходом Чонгук всё никак не мог выбрать между двумя подвесками и потому позвал его, настаивая, что он должен был знать, какая подойдёт ему больше.       То, что Тэхён всегда считал, что ему подходит всё, включая забытое на стиральной машине нежно-голубое бельё, которое он явно не должен был увидеть, ускользнуло от озорно наблюдавших за ним в отражении глаз.       Это не может не сбивать с толку, забытая словно преднамеренно вещь. Тэхён не находит сил сдержать руки при себе, когда подходит к стиралке и закидывает туда свою футболку, прежде чем осторожно коснуться оставленного на машинке кружева.       Быстрый взгляд через плечо, на прикрытую дверь чонгуковой спальни, и Тэхён подцепляет забытые трусики и прячет в кармане спортивок, не думая дальше того, что будет делать с ними.       Особенно в случае, если Чонгук заметит и спросит его о пропаже, даже не подозревая, для чего Тэхёну могло понадобиться его бельё.       Только Чонгук не замечает.       На следующее утро он заваливается к Тэхёну в кровать под полдень и тормошит до тех пор, пока тот не подаёт признаки жизни и не заверяет хриплым со сна голосом, что поднимется за взятку в виде домашнего завтрака. Даже за едой Чонгук ведёт себя так, словно не забыл в ванной вчера вечером своё кружевное бельё, которого утром там благополучно не обнаружилось.       Тэхён умалчивает о том, что взял его и по какой причине. Находка была спрятана им под подарком к скорому дню рождения Чонгука, который он купил исподтишка, на той вылазке по магазинам. Держась непринуждённо, он предпочитает слушать рассказ про вчерашний вечер, прошедший весело и легко, несмотря на окончание без перчинки, к которой Чонгук наверняка выряжался.       Молча уплетающий свой завтрак Тэхён старается не показывать свою радость тем, что вчера парень вернулся пораньше и совершенно один, а теперь сидит перед ним и прикидывает, чем им двоим сегодня заняться, потому что: — Мне ни с кем не бывает так хорошо, как с тобой.       Эти слова теплятся в груди вместе с улыбкой, которую Тэхён скрывает поднесённой к губам чашкой, когда встречает сквозящий ответной мягкостью взгляд карих глаз.       Именно это служит самой главной из причин, по которой он всё ещё не попытался сделать что-то со своими чувствами. Страх разрушить их дружбу под стать тому, что сковывал боявшегося открыться ему Чонгука, и упустить это самое тепло и мягкие слова безропотной опоры слишком силён, чтобы принять столь опрометчивое решение. Поставить под удар то, что так долго разрасталось между ними и скрашивало нудную и бесцветную жизнь, которая непременно ждёт его без Чонгука, если он ошибётся в его намерениях.       Только взвешивать риски и умеренно подавлять то, что уже давно просится наружу при каждом взгляде украдкой и проблеске кружева и пирсинга, становится всё труднее.       Особенно учитывая то, как участились эти мгновения с вечера с оборвавшимся свиданием, кажется, ставшего для них катализатором.        Особенно когда посреди крайне скучной лекции Тэхёну на телефон прилетает уведомление с вложением и невинной подписью «как тебе моя обновка, хён?»       Это становится первым и последним звоночком, когда откинувшийся на неудобной скамейке Тэхён открывает переписку и тут же прячет экран телефона от сидящих рядом одногруппников, поспешно понижая яркость.       Потому что вложением оказывается совсем без стеснительное фото Чонгука в белье.       На фотографии заметен изгиб бедра, выше к талии обвитый полупрозрачной тканью с вкраплением переливающихся блёсток, в то время как запечатлённую в самом низу кожу стягивает тканевый гартер в тон лиловому белью.       Нудный голос профессора выветривается из головы, пока всё, что там не остаётся — это сброшенная столь невинно картинка с просьбой оценить то, как на Чонгуке сидит новенькое бельё. Тэхён со свистом выдыхает и блокирует телефон побелевшими от напряжения пальцами, но прогнать забравшуюся под зажмуренные веки картинку не может, как бы сильно ни старался.       Чонгук должен знать, что он с ним делает.       Когда Тэхён предложил ему, заплаканному и испуганному совсем напрасно, свою поддержку, оказал её без единой задней мысли и сомнения, он и не думал, что Чонгук будет столь бесстыдно играть на ней. Подобно инструменту один за другой разрывая и без того хлипко натянутые струны и невинно улыбаясь на стиснутые челюсти и задавленный в спёртом горле вдох, когда позволяет себе подобные выходки и смакует неизбежную реакцию, которую знает, что вызовет.       Тэхён очень сомневается, что за этим сообщением стоит искренний интерес и желание узнать его мнение.       Всё, на что его хватает, прежде чем он отключает телефон и проводит остаток лекции, поправляя болезненно натянутые в паху джинсы и зависая оторванным от реальности взглядом на доске, пока обтянутая нежной тканью кожа талии и бёдер отказывается выходить из головы, это пара выдавленных сквозь надломленную волю слов.       тэхён [15:34]       очень красиво, чонгук              По возвращении домой парень встречает его в дверях с непринуждённой улыбкой, спрашивая про пары и про то, как прошёл его день. Будто не он считанные часы назад из ниоткуда сбросил Тэхёну полуобнажённое фото. Это чертовски выбивает из колеи, но Тэхён находит в себе силы подыграть. Только и эти жалкие ошмётки иссякают по мере того, как весь оставшийся вечер Чонгук продолжает крутиться рядом, болтая о чём-то своём, и не обращает внимания на его непривычную молчаливость и напряжённость, что пробирает изнутри, стоит Чонгуку коснуться его.       Потому что это уже не похоже на непринуждённо скользнувшую по предплечью ладонь, неосознанно играющие с его пальцы и опущенная на плечо в усталости и нужде комфорта голова.       Тэхён, конечно, ослеплён своими чувствами уже который год, но не настолько, чтобы не заметить затаённость слишком затянувшихся касаний. Как забравшийся к нему под бок с кружкой чая Чонгук обвивает его предплечье, запускает пальцы ног под его бедро, прижимаясь к боку Тэхёна, и опускает голову на его плечо так, чтобы неуловимо потираться кончиком носа о вьющиеся у загривка волосы и тёплую кожу шеи.       Слова застревают в горле каждый раз, когда очередной выдох мурашками растекается по телу, но Чонгук этого словно не замечает. Лишь ближе жмётся к нему и делает глоток чая, прежде чем предложить и Тэхёну и с улыбкой собрать каплю с уголка его отпрянувших от кружки губ.       Если бы не забравшийся к нему под бок парень, он бы зарылся лицом в ближайшую диванную подушку и выпустил всё то, что скапливается под рёбрами с каждым граничащим с допустимым касанием.       Потому, стоит времени на часах приблизиться к полуночи, а допившему уже успевший остыть чай Чонгуку выпустить его предплечье из медвежьих объятий и направиться на кухню прибраться перед сном, Тэхён выдыхает с облегчением. Проследив скрывшийся на кухне силуэт, он достаёт телефон и делает единственное, что приходит в замутнённую Чонгуком голову. Только бы стряхнуть хоть часть того, что столь рьяно рвалось наружу с отправленной ему невинно фотографией и усилилось с ненавязчивым поглаживаем его плеча и уткнувшимся носом в его шею Чонгуком.       Он пишет Сокджину.       Точнее, едва подрагивающими пальцами изливает ему душу, что скорее выходит похожим на откровенное нытьё о том, как безжалостно его продолжает испытывать судьба, пославшая ему безмерно красивого и к тому же совершенно бесстыжего Чонгука в назидание до болезненно сдавленных джинсов и стиснутого им же сердца. — Ты идиот, — первое, что говорит ему Сокджин, когда на следующий день они созваниваются, стоит Чонгуку уйти на утренние пары.       Никогда ещё Тэхён не ждал того, чтобы остаться дома одному, потому что быть рядом с Чонгуком ему казалось намного приятнее. Кажется до сих пор, но ему правда нужна передышка, пока он окончательно не свихнулся и не потерял последние остатки своей выдержки и заверений в том, что Чонгук видит в нём лишь лучшего друга.       Тэхён даже не давится завтраком, когда невпечатлённый голос Сокджина слышится ему из динамиков в ответ на его вчерашнее нытьё. — Вас очевидно влечёт друг к другу, — продолжает старший до того, как он может попытаться отнекаться. — Он буквально предлагает себя тебе. Почему ты не можешь просто взять и сделать с этим что-то, Тэхён?       Устало вздыхая, Тэхён потирает переносицу и бездумно смотрит на расстеленный на полу их гостиной пушистый ковёр. Чонгук выбрал его взамен обшарпанного, с которым Тэхён жил несколько лет до их съезда. Он не может вспомнить, какого тот был цвета и размера и где вообще лежал.       Настолько сильно погряз в Чонгуке, что даже забыл, какой его жизнь была до него. — Я не хочу разрушить нас, — срывается с искусанных по нервной привычке губ, когда он зарывается лицом в ладонь и стонет. — Что, если я ему всё-таки не нравлюсь? Я не хочу рисковать нашей дружбой.       Молчание по ту сторону трубки своим красноречием подпитывает вполне обоснованный страх того, как легко попытка сделать из них нечто большее, чем лучшие друзья, может стать их же концом.       Как бы ему этого ни хотелось, Тэхён не знает, стоит ли мимолётное наслаждение, — хотя, дорвись он до Чонгука, смаковал бы его не затаённое мгновение, а томными, пропитанными сбитыми простынями и взмокшей кожей часами, — того, чтобы рисковать и разрушить сексом то, что так трепетно возводилось между ними долгие годы.       С этим поспорить не может даже убеждённый во взаимности их влечения Сокджин. — Это лучшее, что у меня есть… Он — лучшее, что у меня есть, — продолжает Тэхён с измотанной улыбкой, которая не касается его зажмуренных глаз. — Даже если он хочет меня… Для меня это не просто секс. Вдруг он не хочет чего-то большего?       Будь Сокджин сейчас рядом, непременно опустил бы его голову себе на плечо с этим его вздохом, который можно расслышать даже по ту сторону телефона. Мгновение спустя за ним следует смягчившийся голос. — Поговори с ним, Тэхён.       Проще сказать, чем сделать.       Но ещё сложнее — продолжать жить так, как сейчас, в окружении дразнящих взглядов, двусмысленных фраз и блеска вечно устремлённых на него глаз, в которых Тэхён готов поклясться, что видит вожделение.       Он знает Чонгука уже много лет, может уловить его состояние с одного единственного взгляда, прочитать язык тела и выражение лица словно самую любимую книгу. Только вот задерживающиеся на нём в ответ взгляды и блуждающие касания Тэхён отказывается списывать на то, к чему так ломятся изведённые невзаимностью чувства.       Все эти затяжные переглядывания и дразнящий флирт доводят до того, что ему приходится выпустить хоть часть того, что так стремительно стягивает под кожей, вместе с запрятанным нежно-голубым бельём, которого Чонгук всё ещё не спохватился. Тэхён кончает унизительно быстро, просто представив, как тот бы смотрелся под ним, обтянутый в это самое кружево, с разрумяненными скулами и приоткрытыми в мягком стоне губами, которые хочется зацеловать до надорванного дыхания и дрожи по телу.       Он бы смутился собственной одержимости, если бы Чонгук его так не поощрял. Не проводил ночи в его постели чаще, чем в своей. Не стаскивал вещи Тэхёна из его шкафа, хотя тот меньше гардероба Чонгука раза в три. Не отказывался от предложений друзей сходить куда-либо, а предпочитал оставаться дома вместе с Тэхёном и проводить время в его объятиях, на их диване, за просмотром кино.       В таком же подвешенном состоянии дни тянутся словно в замедленной съёмке. С каждой минутой, проведённой бок о бок с, кажется, совсем потерявшим оковы непринуждённости Чонгуком, её становится выдерживать всё тяжелей.       Поговорить начинает казаться и правда хорошим, а то и единственным выходом, помимо того, чтобы втянуть эти ехидно поджатые губы в поцелуй и подмять Чонгука под себя, показывая, насколько Тэхёну нравятся его пеньюары, и чулки, и бельё, в котором Чонгук начинает всё чаще щеголять по дому так, словно в этом нет ничего такого.       Словно он дразнится.       Словно Тэхён вот-вот не съедет с катушек, а то и с их квартиры. Лишь бы избавиться от не дающего дышать наваждения, которое у него едва остались силы терпеть.       Подкравшийся день рождения Чонгука позволяет хоть ненадолго отпустить себя и расправить плечи, окутать того вниманием и лаской, что была вынужденно сдержана Тэхёном в последнее время.       Чонгук в этом году отказывается от шумного празднования, которым отметил свой день рождения в прошлый раз. Вместо этого он предлагает уже намеревавшемуся закатить ему вечеринку-сюрприз Тэхёну провести день вдвоём, в окружении выпивки, вкусной еды и праздничного торта.       Даже Сокджин, всегда любивший оторваться и выпить за чужой счёт, радуется отменившейся тусовке и наказывает Тэхёну не упустить возможность побыть с Чонгуком только вдвоём и провести этот день так, чтобы не забыли его они оба.       Тэхён делает всё, чтобы убедиться именно в этом: заказывает кучу курицы и пива. Он даже пробует приготовить торт, но в итоге чуть не подпаливает кухню. В голову всё-таки приходит мысль купить нечто более съедобное, чем подпаленные коржи, и Тэхён наведывается в любимую кондитерскую Чонгука, мимо которой они проходят, когда возвращаются из парка аттракционов.       Жуткие американские горки и затяжные очереди стоили того, чтобы радостный смех и румянец адреналина проскользнул на щёки, с которых его так хочется собрать поцелуем.       Испачканные в сахарной вате губы Чонгука делают именно это в благодарность за день, пока они катаются на последнем аттракционе — карусели, перед возвращением домой.       Там именинника поджидает подарок, оставленный в гостиной рядом рядом с его любимым шоколадным тортом, украшенным клубникой. Не ожидавший сюрприза, Чонгук долгое мгновение смотрит на улыбающегося Тэхёна, присевшего на диван, и принимается осторожно распаковывать подарочную упаковку. Его горящие предвкушением глаза поражённо распахиваются, когда под горой мишуры он находит акварельные краски, о которых он мечтал с первого курса. Тэхён знал об этом и лишь убедился в том, что они будут идеальным подарком, когда в ту их вылазку в торговый центр Чонгук шастал по магазину художественных принадлежностей и бубнил о том, что скоро холсты и краски будут стоить дороже его обучения.       Он даже не успевает сказать о том, что это не весь его подарок, как аккуратно отложивший упаковку акварели Чонгук с лучезарной улыбкой бросается ему на шею. — Ты — самый лучший, ты же это знаешь? — шёпотом раздаётся ему в волосы, в которых Чонгук путается пальцами, обнимая Тэхёна в благодарности за чудесный день.       Теплота его объятий и мягко произнесённых слов затапливает по кончики пальцев, обвившие талию Чонгука, пока Тэхён поглаживает его оголённую топом поясницу и с жадностью втягивает любимый запах медового шампуня. — Загляни на дно коробки, и тогда поговорим, — улыбкой срывается с губ. Она становится только шире, когда Чонгук тут же выбирается из его рук и возвращается к подарку, который распаковал не до конца.       Опустившись на ковёр у кофейного столика, он со сверкающими от нетерпения глазами зарывается в мишуру. Тэхён просто наблюдает за ним, чувствуя неумолимое тепло во всём теле оттого, как замечательно прошёл этот день. Как хорошо ему с Чонгуком, розовощёким от счастья, которое сложно не заметить в загоревшихся от долгожданной находки глазах. — О Боже, какие они красивые, — бездыханно шепчет парень, выуживая из-под пурпурной мишуры две подвески, которые Тэхён взял, стоило ему представить, как красиво они будут украшать пирсинг Чонгука.       С одного колечка свисает окаймлённый сверкающими стразами кролик, а другую подвеску украшает усыпанный розовыми стёклышками серебристый бант.       Чонгук кажется очень тронутым, как подарком в виде акварельных красок и подвесок, так и вечером, который они провели вместе без лишних забот, шумных тусовок и гама, которым совершенно не хотелось себя окружать.       Когда их глаза встречаются поверх развороченной мишуры, у Тэхёна пропускает удар его глупое влюблённое сердце, потому что Чонгук кажется таким счастливым, что саднящая губы улыбка и не думает проходить.       Она застывает на поражённо распахнувшихся губах, когда парень поспешно отставляет коробку и подхватывает одну из подвесок, уносясь к себе в комнату с коротким «сейчас вернусь». Провожая его взглядом, Тэхён откидывается на спинку дивана и берёт в руки телефон в намерении подключиться к их колонкам и врубить музыку.       Он так и замирает с телефоном в руках, когда вернувшийся какую-то минуту спустя Чонгук огибает диван и останавливается рядом с Тэхёном, сидящим так, что его взгляд оказывается прямо на уровне со сверкающей в пупке Чонгука новой подвеской с бантиком. — Тебе нравится?       Мягкий голос перекрывает включённую Тэхёном музыку и наполнивший виски клокот сбившегося с размеренного ритма сердца, пока Чонгук едва крутится на месте, вынуждая подвеску покачнуться поверх оливковой кожи.       Сглатывая позорно громко, Тэхён отрывает взгляд от подтянутого живота, украшенного его подарком, и поднимает его на остановившегося перед ним Чонгука, уже смотрящего на него с прокрадывающейся на уголки губ улыбкой. — Можешь коснуться, хён. Я не кусаюсь.       Словно ведомая невидимыми струнами рука касается подвески, из-за чего живот слегка втягивается, будто в побеге от осторожного касания. Тэхён выдыхает, тем самым опаляя оголённую топом кожу и рассыпая по ней ворох мурашек, когда и у упустившего своё озорство Чонгука едва слышно спирает дыхание.       Подушечки пальцев касаются тёплой кожи под самым пупком, поддевая подвеску. Тэхён готов поклясться, что замечает краем глаза, как сжимаются будто в желании коснуться его и притянуть ближе пальцы Чонгука, оробевшего в своей провокации.       Только вот Тэхён оказывается неправ.       Стоит ему отпрянуть от покоящейся на животе подвески и выдавить из себя бормотание, даже наполовину не выражающее то, как ему на самом деле нравится, как ладони опускаются на его плечи и отталкивают назад. Тэхён едва успевает вдохнуть, вздёргивая поражённые глаза на Чонгука, как тот забирается к нему на колени и прижимается грудью к его с мелькающей в шально сверкающих глазах улыбкой. — Спасибо за этот подарок, Тэ, как и за весь этот день, — шёпотом оседает на губах, в которые Чонгук выдыхает. Он смотрит из-под ресниц на то, как изумлённо вбирает его не ожидавший оказаться вдруг так близко Тэхён. — Но я тоже хочу подарить тебе кое-что.       Поудобнее устраиваясь на его коленях, Чонгук подцепляет руки ошарашенного Тэхёна и опускает на свои стиснутые домашними штанами бёдра. Те моментально прогибаются навстречу касанию, пока парень удерживает взгляд поражённо распахнувшихся глаз.       Шок в них постепенно затуманивается подступающим желанием, что вынуждает ладони подхватить усевшегося к нему на бёдра Чонгука под ягодицами. Тот лукаво улыбается, поддевая кончик его носа своим, и в последний раз перебегает между устремлёнными на него глазами, в которых, конечно же, не находит отторжения, прежде чем сокращает оставшееся между ними расстояние и утягивает Тэхёна в поцелуй.       Осторожное касание губ теплом растекается под кожей, сползая туда, где вплотную соприкасаются их тела, стоит Чонгуку прогнуться навстречу поцелую и склонить голову, дразняще касаясь языком, прежде чем прикусить нижнюю губу Тэхёна и оттянуть. Посаженный стон оседает, теряясь, в поцелуе, который Тэхёну так хочется углубить, притянуть Чонгука ближе, толкнуться языком в его рот, а после — в его сладко извивающееся тело, но он всё ещё не верит, что это взаправду. Не галлюцинация помешавшегося сознания, вызванная слишком большим количеством адреналина от американских горок и аттракционов, по которым его таскали весь вечер те же руки, что сейчас цепляются за его плечи и путаются в волосах, сжимая до мазнувшей по загривку дрожи. — Чонгук… — нерешительно шепчет он, разрывая тягучий поцелуй и завороженно смотря на припухшие губы, от которых с трудом получилось оторваться.       Всё, чего ему хочется, это отставить всё и просто потеряться в Чонгуке, изгибающемся в его руках, но даже скапливающийся под кожей там, где они соприкасаются, жар не может пересилить желание вытянуть, что на того нашло.       Кажется, замечая смятение Тэхёна даже с тем, как очарованно тот обегает его взглядом потемневших глаз, Чонгук притирается к его щеке и прикрывает веки, наслаждаясь тем, как саднит от поцелуя губы и как пальцы сжимают его бёдра, словно Тэхён этого не контролирует.       Чонгуку так хочется, чтобы они сжали сильнее, подцепили резинку штанов и явили его подарок Тэхёну, что он переступает через собственное вожделение, которому наконец позволил показаться, и встречает уже устремлённый на него взгляд. — Ты мне нравишься, Тэ, — он улыбается, зачёсывая сбившуюся на висок тёмную прядь, и обегает взглядом черты, давно осевшие в сердце, которое грозится сейчас вырваться прямо в раскрытые навстречу руки. — И я хочу тебя и более чем уверен, что это взаимно.       Чонгук ёрзает и показательно потирается о зарождающийся стояк, чем вырывает из исцелованных им же губ хриплый поражённый стон. Пальцы сильнее стискивают его бёдра, вынуждая замереть и обмякнуть в крепко обвивших его руках, в которых Чонгук бы с радостью растворился. — Я тебе нравлюсь?       Тэхён сглатывает, бегает потерянным, таким чертовски очарованным взглядом по его лицу. Будто не верит собственным ушам.       Улыбаясь до приятно саднящих скул, залитых румяным теплом от поцелуя и вороха переполняющих их обоих чувств, Чонгук поглаживает его губы и прижимается к ним в юрком поцелуе. — Да, Тэ. Очень давно. Я всё ждал, когда же ты наконец сделаешь с этим что-то, особенно после пропавшего из моей коллекции белья, — он шепчет на самое ушко, улыбаясь на резкий вдох и сжавшиеся на бёдрах пальцы. — Но я больше не могу ждать. Сделай нам обоим одолжение и возьми меня, наконец.       Оцепенение задерживается лишь на долгое мгновение, в котором Тэхён может поклясться, что слышит бешеный стук своего сердца, пока отстранившийся от его уха Чонгук вновь не встречает его взгляд своим. В такой близости его подводка кажется заметнее, как и родинка под нижней губой, которую так сильно хочется поцеловать.       Тэхён поддевает его подбородок, оглаживая скулу, и надавливает прямо под родинкой, вынуждая приоткрыть губы и забираясь туда палящим выдохом стиснутых предвкушением, всё ещё не отступившим неверием лёгких.       Он отгоняет остатки сомнения, неуверенности в том, что Чонгук правда этого хочет, и подаётся ближе, улыбаясь уголками губ тому, как парень инстинктивно тянется к нему и прикрывает дрожащие ресницы, удерживая подёрнутый тянущей поволокой взгляд до тех пор, пока их губы не сплетаются.       С мягким стоном Чонгук оседает в его руках, обвивая шею Тэхёна, и жмётся ближе, раскрываясь навстречу поцелую. Тэхён не торопится, смакуя каждый тихий стон, плавное скольжение их губ, потому что он ждал этого так чертовски долго, что не оторвётся от растекающегося сейчас в его руках Чонгука, пока не иссушит его до дна.       Дрожащий впалый живот с проблеском пирсинга, усеянная страстной испариной кожа и истерзанный контур алых губ заседают под кожей, иступляющим жаром растекаясь по телу в желании как можно скорее увидеть это собственными глазами.       Обхватывая плавно покачивающиеся на нём бёдра, Тэхён прижимает моментально сорвавшегося на ах Чонгука вплотную и подаётся навстречу, отрываясь от расцелованных им губ и спускаясь влажными мазаными поцелуями к шее. Зарываясь пальцами в его волосы, Чонгук подставляется под его губы и позволяет задать беспорядочный ритм их бёдрам, смакуя то, с какой жадностью Тэхён выцеловывает его горло, чередуя жар поцелуев с укусами, от которых тело прошивает рой сладостных мурашек.       Приглушённая музыка покидает сознание, сменяясь сбитым клокотом сердца и надорванным дыханием вперемешку со стонами, которые Чонгук не сдерживает, подаваясь навстречу обхватившим его ягодицы ладоням и стискивая волосы Тэхёна, стоит их бёдрам столкнуться особенно хорошо. Это почти что слишком, утягивает в пучину так давно бурлившего между ними желания, но осталось кое-что, без чего Чонгук не хочет продолжать.       Даже с тем, как неохотно Тэхён отрывается от него, стоит ему разорвать поцелуй и встретить его взгляд мутным своим, Чонгук упирается ладонями в тяжело вздымающуюся грудь и не позволяет податься за собой следом.       У него осталась последняя карта в рукаве, и Тэхёну она очень, очень понравится. — Я так и не показал тебе свой подарок, — шепчет Чонгук с заговорщическим огоньком в глазах и обхватывает его запястья, поднося к резинке своих штанов. — Тебе только нужно его распаковать.       Мягкая ткань скомкалась на бёдрах, устроившихся по обе стороны от Тэхёна и загнавших в самую желанную клетку, из которой тому никогда не хочется выбираться, но Чонгук делает это за него: запускает его руки под одежду, пока те не касаются обвившего ягодицы кружева.       Тэхёну приходится зажмуриться, лишь бы не упустить последние ошмётки оставшегося у него самообладания. Кончики пальцев подрагивают в желании сдёрнуть одежду и явить то, что Чонгук надел для него, только вот этого не требуется.       Чонгук сам выпутывается из его жадных рук и приподнимается с края дивана, дразняще поддевая край штанов и оттягивая, позволяя лишь проблеску кружева мелькнуть перед цепким взглядом не сводящего с него глаз Тэхёна. Пальцы впиваются в ткань спортивок в желании податься следом, коснуться, положить конец этой сладкой пытке, но Тэхён остаётся пригвождённым к месту, не в силах сделать что-либо, кроме как смотреть. На блеск переливающегося на коже пирсинга, изгиб тонкой, оголённой топом талии и закусанные губы, когда Чонгук поддевает мешающуюся одежду и в одно мгновение спускает с бёдер.       От осознания, что Чонгук раздевается для него, лишь больше жара приливает к болезненно топорщащему спортивки члену.       Мимолётное мгновение, спёршее дыхание, и Чонгук предстаёт перед ним в нежно-розовом белье, окаймлённом кружевом в виде крыльев бабочек, струящихся от стянувшего талию пояса к бёдрам, где от трусиков ведут тонкие подвязки, перетекающие в светлые полупрозрачные чулки.       Полоска ткани исчезает между округлых ягодиц, когда Чонгук крутится на месте, показываясь, красуясь, потому что знает, что Тэхёну нравится. Замечает нетерпение в жадно скользящих по нему глазах, не знающих, за что зацепиться — за распалённые щёки, украшающие заднюю сторону чулок атласные банты или покоящийся на оливковой коже пирсинг, окаймлённый розовыми камушками в тон белью.       Пришитые к поясу кружевные крылья бабочек взмахиваются от движения, когда Чонгук крутит бёдрами и прячет руки за спиной, встречая взгляд Тэхёна из-под подрагивающих пушистых ресниц с затаённым дыханием.       Всё, на что Тэхёна хватает, это на низкий измученный стон, когда он обхватывает тут же лёгшие в его ладони и тянет Чонгука ближе, возвращая к себе на колени и накрывая эту восхитительную талию. Подрагивающие словно от волнения ладони ложатся на его грудь, когда Чонгук оседает и устраивается поудобнее, позволяя рассмотреть то, до чего Тэхён наконец дорвался. — День рождения что, у меня?       Это настолько забавляет, что заразительный смех Чонгука теряется в растрёпанных им же волосах, пока поглаживающий поясницу поверх обтянувшего кожу кружева Тэхён расплывается в ухмылке. — Ты такой слащавый, хён, — упрекает он, всё никак не может отогнать улыбку, которую Тэхён очерчивает нежным касанием губ. — Даже не представляешь, насколько.       Накрывая теплящуюся смущением скулу, Тэхён обегает его совершенно пленённым взглядом и улыбается тому, как очаровательно Чонгук морщит нос и поддевает его своим, нежно поглаживая его волосы. — Очень надеюсь увидеть в ближайшем будущем.       Их улыбающиеся губы вновь находят друг друга, и на этот раз Тэхён не теряет времени, плавно проскальзывая языком в податливо раскрывшийся навстречу рот. Прогибаясь в пояснице и просяще ёрзая, словно требуя чего-то, Чонгук довольно стонет в поцелуй, стоит накрывшим его талию ладоням соскользнуть по струящемуся вдоль бёдер кружеву и поддеть подвязки украшенных атласными бантами чулок.       Тэхён оглаживает кромку чулок, из-под которой слегка выпирает бархатная кожа, и натягивает подвязку, вынуждая шлёпнуться о бедро в такт сорванному с губ Чонгука поражённому аху. Тепло разливается по телу, жгучим концентратом собираясь там, где Тэхён подцепляет обхватившие его бёдра и сжимает до сладостного стона, который хочет услышать ещё и потому сминает губы Чонгука в требовательном глубоком поцелуе, прежде чем вернуться к просяще подставленной шее.       На нежной оливковой коже хочется оставить метки, свой след, под стать тем, что Тэхён намеревается оставить на стискивающих его на каждое жаркое касание губ бёдер. Чонгук так сладко извивается, прогибаясь навстречу его жадным ладоням, не оставляя ни шанса покинуть марево стекающейся к низу живота истомы, вынуждающей надавить на обтянутые кружевом бёдра и толкнуться к нему, проходясь скрытым одеждой членом между окаймлённых кружевом ягодиц.       Подаваясь навстречу, Чонгук срывается на поражённый стон и сам потирается об него, подставляясь под выцеловывающие его шею губы. — Тэ, пожалуйста, — сбитый шёпот мольбы обрывается вместе с тем, как Чонгук заходится стоном и сжимает впутанные в волосы Тэхёна пальцы, стоит тому сорваться на укус там, где только что теплилась ласка. — Спальня, Тэ. Нам нужно...       Его хлипкая просьба теряется в страстном поцелуе, которым Тэхён сминает его губы, проскальзывая влажным языком в его рот под стать подцепившим кромку тонких чулок пальцам. Теснее оборачивая вокруг своей талии бёдра инстинктивно обвившего его шею Чонгука, Тэхён отталкивается от спинки дивана и подхватывает ягодицы, между которых так хочется зарыться лицом, поднимаясь на поводу пророненным так просяще шёпотом о том, чего хочет и сам.       В полумраке сконцентрироваться выходит лишь на плавящей ладони коже обвившего его Чонгука, в чью комнату их ведёт Тэхён. Настаёт очередь Чонгука спуститься исцелованными губами к его горлу, дразняще скользя вдоль уха и прикусывая мочку, из-за чего удерживающие его на весу руки до побеления кожи впиваются в обёрнутые вокруг талии Тэхёна бёдра.       Шлепок по мягкой коже ягодиц обрывает шальную дерзость, вынуждая Чонгука сорваться на звонкий стон и примирительно положить голову на плечо ступившего в его спальню Тэхёна. — Мне казалось, ты сказал, что не кусаешься?       Опуская Чонгука на кровать, он останавливается у самого края и под включённый им же мягкий свет ночника вбирает то, как тот, весь распалённый лаской и поцелуями, раскидывается на постели, заводя руки выше и позволяя тёмному взгляду мазнуть по своему изогнувшемуся навстречу телу. — Может, я хочу, чтобы это сделал ты.       С игривым блеском в глазах Чонгук закусывает губу и наблюдает за тем, как Тэхён избавляется от футболки и забирается на кровать следом, ведя ладонью по изгибу талии и едва касаясь поцелуем спрятанной под излюбленными губами родинки. — Нет, Гук-и, — заговорщически шепчет он, качая головой, и позволяет улыбке проскользнуть на рвущиеся к этим румяным нежным щекам губы, когда встречает бусины сверкающих глаз. — Я буду брать тебя долго и нежно, пока ты не иссякнешь в моих руках.       Тэхён проскальзывает под тонкое кружево, подцепляя полоску скрывающейся меж ягодиц ткани и вынуждая натянуться. Его пальцы пробираются под бельё и оглаживают нежную кожу, слегка надавливая на спрятанную кружевом дырочку, вынуждая Чонгука стиснуть простынь и сорваться на жалобный всхлип, упустить сквозь пальцы всю свою браваду. — Ты можешь кусаться, и плакать, и умолять, но я не остановлюсь, пока ты не запачкаешь своё красивое бельё и себя, кончив на моём члене.       Тэхён лишь улыбается отчаянному стону, сквозящему мольбой о том, чтобы он сделал именно это, потому что по-другому и быть не могло. Он отыграется за все те выходки, которыми Чонгук изводил его на протяжении долгих лет. За каждое дразнящее касание, намеренный проблеск кружева и изводящий флирт, который распалял тлеющий огонёк, что сейчас затапливает изнутри, плавясь вниз по кистям туда, где переплетаются их с Чонгуком тела.       Обтянутые светлой полупрозрачной тканью чулок бёдра стискивают его рёбра в ответ на заговорщический шёпот, обещание чего-то, до чего Тэхён дорвался и не собирается отпускать так просто.       Теперь он не отпустит Чонгука никогда, но этой ночью в особенности не оторвётся от его окаймлённой кружевом кожи и сладко извивающегося тела, пока тот не потеряет себя от удовольствия, которое Тэхён намерен ему дать.       Положит к ногам Чонгука целый мир, лишь бы тот позволил ласкать их, стянутых кружевом, поцелуями.       Окаймляющие пояс белья крылья бабочек подрагивают подобно настоящим вместе с тем, как Чонгук подаётся навстречу скользнувшим вдоль сладостно дрожащего в предвкушении тела ладоням. Они проскальзывают под кружево и дразняще поглаживают под самым пупком, там, где из-под полупрозрачной ткани показывается головка текущего члена.       Тэхён не отказывает себе в том, чтобы собрать предэякулят с раскрасневшейся кожи и из-под ресниц наблюдает за тем, как закатываются неприкрытым наслаждением глаза и как Чонгук заламывает брови, спуская разнеженный выдох с припухших от поцелуев губ. — Какой же ты красивый, — восхищённый шёпот оседает на усеянной трепетными мурашками коже, от которой Тэхён не хочет, не может оторваться. — Боже, мне так повезло.       Он поцелуем прижимается к низу впалого подрагивающего живота, прямо под подвеской пирсинга, и раскрывает обтянутые чулками бёдра, скребя по тонкой ткани, не сводя взгляда с растекающегося под ним Чонгука.       Словно прячась от истекающего лаской взгляда, тот закрывает распустившиеся алым теплом щёки ладонями, задыхается от каждой прошёптанной похвалы. Раскрываясь навстречу надавившей на внутреннюю сторону бедра ладони, Чонгук позволяет скользнуть к кружеву и прогибается с постели, стоит Тэхёну вновь нежным касанием пробежаться поверх чувствительной промежности. — Где ты хранишь смазку, котёнок?       Мягко выстанывая от соскользнувшего с губ нежного обращения, Чонгук приподнимает голову и кивает в сторону прикроватной тумбочки. Ему не хочется выпускать Тэхёна из капкана своих рук и бёдер, но тот возвращается так же быстро и не успевает Чонгук притянуть его для поцелуя, как зарывается подрагивающими пальцами в мягких кудрях, стоит Тэхёну нырнуть между его бёдер.       Касание разгорячённых губ до изнывающей головки стянутого кружевом члена выбивает задушенный всхлип, который Чонгук напрасно пробует сдержать на искусанных губах. Жаркая дрожь пробирает мечущееся от влажных изводящих поцелуев тело, прежде чем Тэхён подхватывает его бёдра и вынуждает сомкнуть и обхватить их, чтобы зарыться лицом между красующихся на задней сторонке чулок атласных бантов.       Даже сквозь тонкую ткань нежно-розового кружева жадные касания языка обжигают. Отпуская заведённые выше бёдра Чонгука только когда тот перехватывает их несмотря на сквозящую в руках дрожь, Тэхён раскрывает упругие ягодицы и проводит по сжавшейся на изнывающую ласку дырочке языком, пачкая тонкую сетку белья слюной.       Чонгук давится стоном, цепляясь съезжающими пальцами за нежную ткань чулок, и потому пропускает щелчок застёжки, сцепляющей украшенные бантами чулки и кружевное бельё. По телу пробегает сладостная судорога, когда Тэхён обдаёт жарким дыханием влажную кожу, стянутую кружевом, прежде чем раскрыть обратно податливые бёдра и отцепить оставшиеся подвязки чулок от белья.       Поблёскивающие в мягком свете ночника глаза встречают его только когда Тэхён проходится языком вдоль члена Чонгука и подцепляет пленяющую его ткань зубами, чтобы стянуть с обернувшихся вокруг его головы бёдер. Кружевные крылья бабочек струятся по коже, пока не остаются отброшенными за пределы постели, в которую Тэхён вжимает подавшемуся к нему следом Чонгука, когда оставляет на его податливом теле лишь чулки.       Тот раскрывается ему навстречу, стоит Тэхёну поддеть скрытую тонкой тканью коленку и завести выше, открывая себе доступ. Тянущийся навстречу Чонгук обнимает его за плечи и втягивает в медленный, тягучий поцелуй в то же мгновение, когда смазанные пальцы проскальзывают между ягодиц и оглаживают напряжённое кольцо мышц, прежде чем осторожно толкнуться внутрь.       Разрывая поцелуй, Чонгук прогибается навстречу проникновению и из-под подрагивающих ресниц опускает мутный взгляд между своих бёдер, но Тэхён перехватывает его подбородок. Накрывая нежную скулу, вовлекает в поцелуй, которым отвлекает от первичного тянущего чувства растяжки, с каждым нежным, неторопливым касанием тесных стенок сменяющим дискомфорт в теплящееся в пояснице удовольствие.       Плавно движущиеся внутри фаланги растягивают, сладостно испепеляя изнутри с каждым неспешным толчком. Завороженные, тёмные глаза вбирают то, как заламываются брови Чонгука и как он жмурится, надрывно выдыхая, не в силах выдержать истекающий трепетной страстью взгляд. — Самое прекрасное, что я когда-либо видел, — нежно прошёптанная похвала оседает на обласканной коже вперемешку с мурашками, которые Тэхён ловит поцелуями. — Будешь смотреться ещё красивее на моём члене, котёнок.       Чонгук срывается на жалобный скулёж вместе с добавленным им вторым пальцем, когда Тэхён надавливает на чувствительную простату, с упоением терзая мечущееся тело. Невольно он подаётся навстречу, пробует насадиться на пальцы и жадно вбирает их во влажный жар, стоит Тэхёну вбиться до костяшек.       Искромётное желание судорогой сводит дрожащие в предвкушении бёдра, но слишком скоро этого становится мало. Чонгук хочет ближе, толще, крупнее и потому с просящим отчаянным всхлипом скребёт по плечам загнавшего его в клетку своим телом Тэхёна и сжимается на его пальцах, вымаливая о большем.       Влажного жалобного взгляда глаза в глаза достаточно, чтобы вынудить оборвать эту сладкую пытку и стянуть оставшиеся вещи, мешающие телесному контакту, которого так хотят они оба.       Чонгук встречает его поцелуем, когда избавившийся от остатков одежды Тэхён возвращается в раскрытые навстречу руки и подминает его под себя. Его губы жадно выцеловывают залитую нежным румянцем шею, пока Чонгук пытается разорвать упаковку презерватива и, стоит ему справиться, упирается ладонью в грудь Тэхёна, вынуждая на мгновение отстраниться.       Шипяще выдыхая сквозь стиснутые зубы на то, как Чонгук раскатывает латекс по его члену и распределяет смазку вдоль длины, прежде чем откинуться на постели и встретить его тёмный взгляд своим, полным доверительной страсти и нетерпения, Тэхён накрывает его руку и переплетает их пальцы. Свободной рукой Чонгук обвивает его плечи и подаётся навстречу, прогибаясь в пояснице и заводя выше бёдра, чтобы Тэхён мог устроиться между и утянуть в нежный иступляющий поцелуй.       И без того расшатанное дыхание сбивается, когда он отрывается от губ Чонгука и проскальзывает между их тел, чтобы обхватить основание члена и плавно погрузиться внутрь, пока не вжимается пахом в его. Зарывшийся в его шею, Чонгук приглушённо всхлипывает и стискивает его рёбра коленками, пленительно жарко сжимаясь на его члене так, словно он не может этого контролировать, и Тэхён замирает внутри несмотря на то, как сильно ему хочется двинуться. Позволяет Чонгуку привыкнуть к растягивающему тугие стенки члену с ласковыми поглаживаниями талии и бёдер и поцелуями, что осыпают его разгорячённые скулы вперемешку с нежным шёпотом.       Только когда Чонгук немного расслабляется, позволяя двигаться, Тэхён тягуче выскальзывает из его тела, только чтобы толкнуться до шлепка кожи вновь. Обхватывая обёрнутое вокруг его талии бедро, он сжимает мягкую плоть поверх тонкой ткани сползающих чулок и задаёт плавный ритм, срываясь на хриплый стон оттого, как пленительно Чонгук стискивает его изнутри.       Каждый глубокий плавный толчок в переплетённое с его тело срывает сладостный стон с выцеловывающих его шею губ. На особенно сильном толчке Чонгук цепляется за широкие плечи и до борозд впивается в смуглую, переливающуюся испариной кожу, подмахивая бёдрами вместе с припеканием внизу украшенного пирсингом живота.       Оставляя мучительно ласковый поцелуй в уголке так нежно стонущих губ, Тэхён отстраняется и подхватывает бёдра вцепившегося в наволочку вместо его плеч Чонгука, чтобы тягуче насадить его на свой член на следующем же толчке. Тот прогибается на постели, пробует податься следом, но Тэхён накрывает низ его подрагивающего в скапливающемся там удовольствии живота и удерживает на месте, не позволяя ускользнуть.       Изгибающийся на разворошенной ими же простыни Чонгук, с непристойно раскрытыми в полустоне губами и трепещущими ресницами, из-под которых едва может выдержать взгляд жадно вбирающего его Тэхёна, кажется самым красивым, что тот когда-либо видел. Подвеска пирсинга сверкает поверх взмокшей кожи, переливающейся дрожью каждый раз, когда Тэхён так изумительно вбивается в его тело и терзает простату, не даёт укрыться от тёмного очарованного взгляда исписанных вожделением глаз.       Обегая искажённое удовольствием лицо, к которому так просятся его губы, Тэхён полностью выскальзывает из Чонгука несмотря на его сконфуженный всхлип. Накрывая свой пульсирующий в нужде разрядки член, он потирается головкой о блестящую от смазки содрогающуюся дырочку и смакует то, как Чонгук жалобно скулит и подаётся следом, пытаясь самостоятельно насадиться на его член.       Тэхён даёт ему то, о чём так рьяно просит его тело, и вновь накрывает Чонгука собой под довольный всхлип, загоняя свой член до предела, позволяя прочувствовать всю длину жадно вбирающими его стенками. Проскользнувшая до кончиков пальцев дрожь растекается под взмокшей кожей, за которую Чонгук цепляется и притирается к нему в погоне за лаской жадно обегающих его тело ладоней.       Ему так хочется потерять себя в глубоких, точных толчках толстого члена, но прошивающая стиснутые чулками бёдра дрожь не позволяет сконцентрироваться ни на чём, кроме жара Тэхёна, его близости и ласки, которую у Чонгука едва остались силы терпеть. Их стоны переплетаются, оседая на пропитанной страстью простыни, и стискивающие Тэхёна стенки едва позволяют выскальзывать наружу, прежде чем затягивают обратно внутрь так чувственно содрогающегося на нём тела.       Ладонью он проскальзывает под поясницу Чонгука, оглаживает лоснящуюся от пота кожу и собирает слезливые всхлипы до борозд ногтей цепляющегося за его лопатки Чонгука. Разгорячённые губы выцеловывают подставленную шею, проступающие ключицы, пока Тэхён сменяет медленные, глубокие толчки быстрыми, не позволяя Чонгуку жадно глотнуть воздуха, прежде чем забирает последний кислород из его лёгких.       Пальцы подцепляют ткань чулок и заводят выше, вынуждая прогнуться навстречу растягивающему Чонгука члену, неумолимо терзающему простату. Подбирающийся вверх по бёдрам оргазм скапливается в пахе, растекаясь и заполняя изнутри так же, как его заполняет Тэхён — с каждым вдохом, поцелуем и точным толчков вдоль податливых стенок.       У Тэхёна самого едва остались силы терпеть то, как изумительно Чонгук стискивает его внутри, содрогаясь на его члене с каждым точным толчком и слёзно вымаливая не останавливаться. Подцепляя подбородок Чонгука, он встречает его исписанный поволокой взгляд мутным своим и ловит распалённый выдох с истерзанных им же губ, когда сбивается с размеренного ритма с гортанным стоном.       Влажно сверкающие от удовольствия глаза встречают его, когда Чонгук шире разводит бёдра и позволяет вбиваться в своё тело с прошивающими жаркой дрожью шлепками их гонящихся за разрядкой тел. Взгляда глаза в глаза, сорванного дыхания на двоих и последнего сильного глубокого толчка оказывается достаточно, чтобы подтолкнуть к долгожданному оргазму.       Загоняя свой член до основания и замирая внутри, Тэхён надрывно выдыхает в исписанную его поцелуями шею и оглаживает охваченные сладкой судорогой бёдра, прежде чем те обмякают, разъезжаясь по постели. Кромку кружева пачкают белёсые полоски, как и подрагивающий живот и украшающий его пирсинг излившегося на его члене Чонгука.       Если Тэхёну казалось, что тот не может в его глазах стать ещё красивее, то Чонгук, разнеженный после секса, с надрывно вздымающейся грудью, подрагивающий в остаточном удовольствии с трепещущими ресницами и исписанной белыми каплями раскалённой кожей теперь навряд ли выйдет из его и без того пленённой им головы.       Вынуждая себя отстраниться, чтобы стянуть презерватив, Тэхён раскрывает и без того ослабшие бёдра и собирает подтёки спермы губами, особое внимание уделяя сверкающему в пупке пирсингу и чувствительному члену, на каждое касание которого вернувшийся в своё тело Чонгук вздрагивает и стискивает простынь пальцами.       Только когда Тэхён остаётся доволен результатом, что всё равно лишь временно, на эти пару минут, прежде чем он вновь утянет Чонгука в поцелуй, завлекая в пучину изводящего желания, которое терзало его все эти годы, он притягивает его в объятия и ловит подавшиеся навстречу губы в нежном поцелуе.       Тёмные локоны липнут к взмокшему лицу, которое Тэхён оглаживает, убирая пряди за ушко и обегая взглядом осевшие в самом сердце черты, до которых ему так хотелось дорваться не умещавшейся в нём лаской. Чонгук смотрит на него так раскрыто и нежно, ластится навстречу каждому касанию и поцелую, закутываясь в его объятия и опуская голову ему на грудь с маленькой улыбкой.       Смакующий мгновение передышки Тэхён притягивает его ближе и зарывается в волосы устроившегося на его груди Чонгука, прислушиваясь к учащённому стуку его сердца, постепенно возвращающегося в норму после оргазма. Сменившая страсть нежность затапливает изнутри, сквозь ласкающие поясницу кончики пальцев передаваясь укутавшемуся в его руки Чонгуку, который затаённое мгновение спустя поднимает голову и встречает уже смотрящий на него мягкий взгляд с привычным ему лукавым блеском. — Это было очень хорошо, Тэ, — шепчет он, соскальзывая к губам Тэхёна, и улыбается, уворачиваясь, когда тот наивно тянется к нему за поцелуем. — Но я всё равно хочу обратно своё голубое бельё.       Тэхён раздосадовано стонет, пока Чонгук заливисто смеётся и жмётся к нему, не позволяя отвернуться и укрыться от теплоты обоюдной улыбки. Подаваясь ближе, он целует в уголок уже излюбленных им губ и всё-таки ловит сквозящий мягкой дерзостью взгляд. — Только если ты наденешь его для меня. — М-м, — с улыбкой тянет Чонгук и ведёт кончиком носа вдоль очерченной скулы, поудобнее устраиваясь на его груди. — Всё, что захочешь, до тех пор, пока снимать его с меня будешь ты.       Тэхён не может, да и не хочет отказываться от столь заманчивого предложения, о котором грезил с первого же взгляда в эти оленьи глаза, и закрепляет его поцелуем счастливо улыбающихся губ, которые поцелует ещё тысячи раз теперь, когда получил Чонгука там, где он его хотел.       Тот непременно получит назад своё бельё, но лишь чтобы запачкать его ещё парой-тройкой оргазмов, до которых умело доведут его вновь пробравшиеся между обтянутых чулками бёдер пальцы подмявшего его под себя Тэхёна.       Более чем выгодный исход, не оставивший недовольным никого.       Разве что безвозвратно испачканные спермой кружевные чулки, которых на полу их спальни теперь будет много, но и это блекнет в теплоте заполонивших сердце объятий, которые теперь не отпустят никогда.       Да, Тэхён окончательно влип.       Одного взгляда в трепетно нежные глаза достаточно, чтобы убедиться, что это взаимно.