о, жизнь без завтрашнего дня

Две души, несущихся в пространстве, полтораста одиноких лет, Мы вас умоляем о согласьи, без согласья смысла в жизни нет.

Раз за разом пробегаясь глазами по тексту вовсе не в попытке его запомнить, а исходя из несколько других побуждений, он с трудом сдерживает смех и явно хочет что-то спросить у своей помощницы, сидящей рядом, но молчит. Это же, наверно, какой-то прикол. Не может же так быть. Снова «Главкино». Спустя два с половиной года. Другой павильон и предлагаемые обстоятельства. В прошлый раз вы приезжали сюда искать логику, сегодня – здравый смысл. Но эти интеллектуальные игры ни за что в жизни не переплюнут ваши излюбленные «Мосфильмом» шарады, головоломки, ребусы и загадки. Там, в родных стенах, где можно безнаказанно провести языком по щеке любимой наставницы и быть уверенным, что тебе за это ничего не будет. Даже жаль, что твоя мама не постит в телеграм-канал кусочки такого закулисья. Они просто не проходят её внутреннюю цензуру. Они вообще-то не проходят ничью цензуру. Возрастной рейтинг «Первого канала» априори не выдерживает такой градус напряжения. Особенно, с замашками с чёрно-оранжевого сайта. А ой. Он завязал с алкоголем, ты завязала с самодостаточностью и независимостью. Он не пьёт уже полгода, ты наконец-то согласилась пойти на первое свидание после развода. И два этих факта никак не взаимосвязаны между собой. Всё, что вас связывает, – это его клиническая депрессия, недавно ставшая ровесницей твоей дочери, и пару важных событий за всю жизнь. Вы приезжаете на саундчек с разницей в пятнадцать минут, и это вовсе никакая не интрига, где нужно изображать удивление, изумление, восхищение и общий восторг. Будет достаточно сдержанной улыбки и дружеских объятий. Всё по классике. Всё, как обычно. - Поля! - радостно протягивает он при виде тебя в нескольких метрах от своей гримёрки. - Привет, мой хороший, - улыбаешься ты, обнимая его за шею. И не переигрывать уже не получается. В этих десятисекундных объятьях перемешано много всего: от былых обид до свежих разочарований; от скучания длиною почти в год до нежелания видеть друг друга ещё хоть когда-нибудь. Но вы обнулились: новый год – новая жизнь. Осталось только понять, где закончилась старая. На каком моменте всё оборвалось. - Как ты? - спрашивает он, заглядывая в твои глаза с каким-то очень тупым и плохо скрываемым сочувствием. Вы отходите в сторону с прохода, чтобы не мешать людям, проходящим по коридору; чтобы не убить никого своими искрами тока, ведь там, где вы - всегда высокое напряжение. Причём у всех. - Я прекрасно, - заверяешь ты, даже если это не соответствует действительности, - Как твои дела? Как там Гоа? Ты не скрываешь того, что являешься большой почитательницей его сторис. Очень большой. Этого достаточно для общего понимания. - Гоа стоит, - разводит руками он, точно зная, что это вопрос с подвохом. - Стоит? - уточняешь ты, будучи не в силах сдержать ухмылку на губах. - Стоит, - кивает он, после чего уже вас обоих пробирает на смех.

Так незаметно отлетать, Почти не узнавать при встрече, Но снова ночь, и снова плечи В истоме влажной целовать.

Из всех стихотворений Ахматовой тебе достался этот – с лёгкой иронией и подтекстом, но вряд это сейчас имеет значение. В данном контексте. Вы успеваете ещё какое-то время постоять вот так, посмотреть друг на друга, понять, что за всем этим общим смехом скрывается много всего того, о чём вам сегодня точно не удастся поговорить. И ещё, наверное, очень долго не удастся, потому что сложно решиться и сделать первый шаг; сложно признавать свою неправоту; сложно не копить обид, когда за плечами столько лет непонятных взаимоотношений. - Я пойду переодеваться, увидимся на чеке, - говоришь ты, невольно сжимая его руку в своей. Ты всегда так делаешь, когда не можешь сказать вслух и половины того, что думаешь. Он уже привык. - Поль, у нас же всё хорошо? - так наивно и совсем по-детски спрашивает он, напоминая твою дочь, когда та просит «ещё пять минуточек» поиграть в телефоне. - У нас? - зачем-то переспрашиваешь ты, пробегаясь глазами по его лицу, заостряя внимание на усталом взгляде и считывая с него чуть больше информации, - У нас всё отлично! И он не знает, правда ли это, или ты просто не хочешь продолжать этот разговор, когда вокруг столько лишних глаз и ушей. Он даже не знает, всё ли у тебя хорошо, потому что твоё это «Я прекрасно» прозвучало, как «Я нихера не в порядке, но тебя это не касается». Общая песня подразумевает под собой не только ваш полусостоявшийся дуэт, однако режиссёры находят очень гармоничной идею поставить вас рядом, чтоб потом легче было обрезать остальных. И ты какого-то чёрта опять в почти что подвенечном, а он всегда в белом на случай, если ты не занята и готова прокатиться с ним до ЗАГСа на эмоциональных качелях.

Аллилуйя возлюбленной паре, Мы забыли, бранясь и пируя, Для чего мы на Землю попали, Аллилуйя любви, аллилуйя любви, Аллилуйя.

Почему-то сейчас ему уже не так смешно, как сегодня утром, ведь ты стоишь рядом и поёшь не «Цветные сны». Хотя какими бы теперь ни были эти сны, это уже совсем неважно. Ваш дуэт увековечен на сторонних носителях, на жёстких дисках, в ровных ударах сердца, на сетчатке глаза, на подкорке мозга... В воспоминаниях есть один плюс – они никогда не стареют, в них всегда всё одинаково одномоментно, вечно и невосстановимо. Ты интенсивно гладишь его рукой по спине, имея только такую возможность обнять его в тот момент, когда вокруг вас другие люди, а он приобнимает тебя рукой за талию, и это выглядит настолько органично, что даже не бросается в глаза. А по вашим телам проходит мощный разряд тока, и чтобы прийти в себя, не нужен никакой дефибриллятор. Когда вы расходитесь по гримёркам, становится очевидно, что шанс пересечься вновь ничтожно мал. По крайне мере, здесь. Но вы не прощаетесь... вы почти никогда не прощаетесь, не зная, что ждёт вас впереди. Поэтому когда он замечает тебя в конце коридора идущей под руку вместе со своим директором, ему кажется, что это знак, хотя он не суеверный. Количество шагов равнозначно ударам сердца: просто он быстро ходит. - Поль... - ты оборачиваешься мгновенно, словно ждала его все эти восемь метров, - Ты сильно торопишься? - Иди, я догоню, - говоришь своему директору ты, останавливаясь и дожидаясь, пока он сократит оставшиеся пару метров между вами, - Вообще да, мне домой надо... - Может, мы всё-таки поговорим? - предлагает он, выдавая этим «всё-таки» вас обоих. Так сказать, утягивая тебя на дно следом за собой. - А может, всё-таки не сейчас? - ты склоняешь голову набок, глядя на него снизу вверх и даже не улыбаясь. - Подождём ещё пару месяцев или сразу лет? - уж кому-кому, а ему грех возмущаться на этот счёт. - Когда ты можешь? - сдаёшься ты, решая сразу договориться о встрече. - Сейчас, - но он непреклонен, - Или через месяц... - Тогда через месяц, - смиряя его строгим взглядом, сообщаешь ты и разворачиваешься в обратную сторону. И он не идёт за тобой, не останавливает, ничего не говорит вслед... он предложил тебе «сейчас» или «никогда», и ты выбрала второй вариант, ведь вы оба в курсе, что тридцатого февраля не существует. Тебе изначально не подходили выставленные им условия, а их изначально было слишком много, и, собственно, именно поэтому вы не общаетесь уже год. Благодарить его за испорченное настроение было бы глупо, к тому же, это обычная манипуляция в стиле созависимости. В вашем случае всему виной гордыня, из-за которой ты продолжаешь идти дальше по этому коридору, а он принципиально стоит на месте, несмотря на то, что ему тоже пора идти. И да, у вас всё отлично... было, есть и будет. На всех мероприятиях; на всех концертах, будь то Кремль или ВТБ-арена; на всех телепередачах. Всегда. Ваши взаимоотношения обречены: они сохранятся в любых обстоятельствах, в любом месте, в любое время. Их качество не портится с годами: вы всегда одинаково сильно будете радоваться друг другу при встрече и крепко обниматься, и даже Гоа продолжит стоять... Просто, кроме этого, не будет больше ничего. Просто это и есть та самая жизнь без завтрашнего дня.