Ocean

      

Мне приснилось небо Лондона В нём приснился долгий поцелуй Мы летели вовсе не держась Кто же из нас первый упадет Вдребезги на Тауэрский мост…

Земфира. Лондон

***

      Хёнджин никогда бы не подумал, что решение прогулять очередную пару по философии станет лучшим в его жизни.       Начало первого семестра выдалось ожидаемо тяжелым, в чужой стране Хенджину было очень трудно. Обучение на английском, незнакомый менталитет и утомительная подработка в детской спортивной школе. Альфа не находил времени даже на то, чтобы просто поспать. Взрослая жизнь полнилась трудностями, и Хенджин, как никогда раньше, хотел вернуться в родные края, чтобы снова отведать папиного кимчи и выпить с отцом и братом пару баночек пива, обсуждая очередной байк, за починку которого самый старший в их семье альфа Юнсок взялся на этот раз.       Но о подобном оставалось только мечтать, ведь Хенджину собственными силами удалось выгрызть желаемый грант на бесплатное обучение в Лондоне. О таком шансе он мечтать даже не смел. Единственным плюсом в этой горе бесконечного стресса оказался факт того, что именно Лондон полнился множеством иностранных студентов, поэтому он совершенно точно не являлся бельмом на глазу, становясь просто одним из тысячи ему подобных.       Для чего инженер-программистам ввели курс по философии, не понимал даже сам философ. Преподаватель к посещению занятий относился так же, как и к вопросу о смысле жизни. Говорить можно много, но к единому решению прийти все равно не получится. Поэтому ответственность за посещение пар он переложил на самих студентов, подобным образом завуалировано позволяя прогуливать, просто вслух подобный тезис не озвучивался. Ну или же Хенджин сам себе это разрешение выдумал. Нафилософствовал, так сказать.       Именно таким образом, в раннее утро понедельника, альфа оказался не на нудной лекции о видах манипуляции и лжи, а в новой арт-галерее в самом центре Лондона. Хоть технические науки были ближе к его сердцу, искусство всегда занимало значительную часть его личных интересов.       В подобное время выставочные залы обычно пустовали, поэтому присутствие других посетителей для Хенджина стало большим удивлением. Или посетителя. Одного. Потому что из всех помещений, в которых он успел побывать за целый час, только сейчас ему удалось пересечься с кем-то еще, помимо странных статуй, отдалено напоминающих человеческие силуэты.       Повезло ему настолько, что из всех возможных потенциальных посетителей арт-галерей, прямо сейчас возле него стоял прекраснейший омега из всех, что довелось ему повидать за целую жизнь. Округлые очки, классические черные оксфорды и большой идеально выглаженный трэнч. Все это смотрелось на омеге так хорошо, словно он был рожден именно для подобного стиля. Элегантный, утонченный и невероятно красивый.       Стоит начать с того, что изначально внимание альфы привлекла именно картина. Абстрактная, немного пугающая холодом, но хранящая в себе что-то более глубокое. Плавные линии сплетались в единый клубок, концентрируясь друг на друге, оплетая хрупкими нитями и поддерживая. Что-то в этом брало за душу, заставляло задержать дыхание и несколько секунд потратить на то, чтобы проследить за движением этих линий, вдумываясь и осознавая, что в изображенном тепла и уюта намного больше, чем могло показаться на первый взгляд.       Именно поэтому тёмная макушка по правое плечо замечается лишь долгие минуты спустя.       От омеги ярко пахнет кофе, но Хёнджин уверен, что это полностью заслуга огромного бумажного стакана, напиток в котором, наверняка, давно уже остыл. Ведь сам альфа потратил на разглядывание картины перед ними десяток длительных минут, а омега рядом, совершенно очевидно, стоял здесь многим дольше.       Почему-то совершенно неожиданным образом просыпается явное понимание, что здесь и сейчас он чувствует себя многим лучше и спокойнее, чем во время целого месяца тревожной жизни в неизвестной ему доселе стране.       Омега выглядит взрослым. Нет-нет, это действительно читается в его хрупкой низенькой фигурке. В его уверенном спокойствии, мудром задумчивом взгляде и напряженной, совершенно точно уставшей складке между бровей. Перед ним не юноша, и даже не парень. Омеге точно больше тридцати, но Хенджин еще никогда не видел кого-то, в ком было столько живительной свежести(?). То ли на альфу влиял чужой мягкий феромон, то ли утренняя дымка лондонских улиц, но это странное видение Хенджин собирался ловить за хвост, словно чудную жар-птицу.       — Что вы думаете по поводу этой картины? — молчать сил больше нет. Желание узнать, забрать себе хотя бы частичку чужого усталого, рассеянного отчаяния не дает хранить в себе стремительно рвущиеся из глубин души слова.       — Она прекрасна, — мужчина отвечает сразу же. Словно готов был к этому вопросу уже давным-давно. Словно стоял тут многие годы, ожидая именно его.       Не соответствуя ожиданиям, взгляд у незнакомца оказывается ласковым до жути. Теплые искры в глазах лижут его потревоженные струны сердца, и Хенджин в секунду забывает как дышать. Или дышит только этим чувством?       — Как и вы, — сам не замечает, что именно вылетает изо рта, зачарованный томительной красотой чужого веснушчатого лица.       — Простите? — на место давней усталости приходит волнительное непонимание. Миловидные черты лица становятся выразительней, когда светлые брови взлетают выше, а пухлые губы распахиваются в искреннем изумлении.       — Это вы меня простите. Просто ваша красота покорила мое сердце. И я не имел права молчать об этом. Вы… Не были бы против того, чтобы составить мне компанию этим утром? Я хотел бы угостить вас чем-нибудь вкусным.       — Вы не хотели бы, поверьте мне. — мужчина вмиг напрягается, очаровательные черты лица искажаются из-за тревоги. Словно омега – испуганный еж, что прячется за иголками в поисках осязаемой защиты.       — Дайте мне шанс, прошу. Я вас не разочарую! — принимается уверять так пылко, как только умеет.       — Как вас зовут? — маска спокойствия снова возвращается на лицо, но Хенджин не дает себе обмануться. Ступает всего на шаг ближе, неосознанно стремясь коснуться. Притронуться бы до чужой души…       — Хенджин, — мужчина осматривает его внимательно. Словно оценивает, насколько подходит альфе это имя. Проходится взглядом по потертым джинсам с дырками на коленях, прослеживает за линией широких плеч, которую невозможно скрыть даже за мешковатым черным худи с глупым рисунком какого-то пса, и неожиданно хмыкает.       — Зато я разочарую вас, Хенджин. Вам это не нужно, поверьте мне.       — Позвольте мне это решить. Молю, — альфа стонет почти отчаянно.       — У вас есть один час, — омега сверяется с часами, бросая взгляд на руку, словно по выработанной за долгие годы привычке.       Сначала Хенджин не верит своим ушам, только глупо наблюдает за стройной фигуркой, что удаляется от него все дальше, до момента, пока омега не поворачивается к нему, словно чего-то ожидая. Ожидая его? Его!       — Феликс, — говорит уже в момент, когда запыхавшийся альфа равняется с ним, неловко сталкиваясь плечами.       Фе-ликс. Феликс. Какое же красивое у вас имя, Феликс.

***

      Чашка крепкого кофе в кофейне на углу его дома, тонкая сигара и книга Мураками. Единственные слабости, что позволяет себе Феликс изо дня в день. Длинные пряди слегка волнистой челки лезут в глаза, выбившись из аккуратного хвоста, что омега, кажется, впервые завязывал так долго. Руки трясутся с самого утра, и Феликс надеется, что встреча с родителями, запланированная на обед, каким-то чудным образом не состоится. Он готов повторить участь динозавров и умереть от метеорита, что ровно в двенадцать по полудню, будто сверяясь с часами, обрушится на самый центр Лондона. Конкретней – на уютную кафешку, что находится на углу небольшого дома, в котором и живёт мужчина.       На тридцатом (с хвостиком) году его жизни судьба могла сложиться совершенно иначе. Но, к сожалению, Феликс имеет то, что имеет, и живёт теперь только ради призрачной надежды. Надежды, что со временем всё встанет на свои места и удача наконец-то повернётся к нему лицом, а не задницей.       Ехать в собственный ресторан совсем не хочется. Феликс уверен, что Минхо сможет справиться, и без его участия. А сейчас, – время только на сигарету и крепкий кофе, которые словно единственная неизменная константа в его жизненном хаосе. Поэтому вместо ресторана он направляется в арт-галерею, о которой слышал совсем недавно. Не ожидая даже, что в результате подобное решение обернется именно этим.       Под этим, в своих мыслях, Феликс подразумевает высокое черноволосое чудо, не собирающееся сдавать обороты.       Хенджин.       Хенджин оказывается действительно милым, приятно удивляя своими джентельменскими замашками, но Феликс обманываться даже не думает, и чужим чарам не поддается. Почти не поддается, когда альфа, не жалея никаких денег (разве студенты не выживают от стипендии до стипендии? на что же ты тратишься, мальчик?), оплачивает для омеги еще один кофе и маленькую тарталетку с легкой кислинкой лесных ягод. Омежий угодник. Вот эта тарталетка была словно решающий выстрел прямо в голову. Или сердце?       Именно поэтому (выпив вкусный кофе и съев лучшую тарталетку за всю свою жизнь) Феликс, даже для самого себя неожиданно, соглашается на еще одну встречу.       — Ты сделал что? — Минхо демонстративно давится воздухом, но слушает действительно внимательно.       — Я не смог отказать. У него глаза жалостливей, чем у любого брошенного щенка.       — С каких пор тебе нравится что-то блохастое и мохнатое? — не то чтобы Минхо был не прав, но Феликса ужасно нервирует то чувство, что шевелится на самом дне его желудка.       — Кто сказал, что мне нравится?       — А я словно не вижу.       Феликс благоразумно решает промолчать. Сопротивляться собственным чувствам – плевое дело, но омега в этом самый настоящий мастер, со стажем лет так в пятнадцать. Наученный опытом. Передайте привет родителям, пожалуйста. Благодаря взваленной на хрупкие плечи ответственности, по заботливой подачке отца, тяжелый груз в виде ресторанного наследия перешел в его руки еще в двадцатилетнем возрасте. Жестоко, скажете вы. Генеральская закалка, скажет отец Феликса.       От подобных мыслей начинает болеть голова. Уже несколько дней Феликс чувствует катастрофическую усталость, имея при этом девятичасовой регулярный сон. Времени на врачей все равно нет. Или же все-таки желания? Эту мысль Феликс игнорирует так же, как и чувство легкой тошноты. Чувствовать собственную слабость раздражает. Правда-правда слабый? Слабый. От самого себя даже не скрывает. Но думать о подобном – лишь усиливать чувство отвращения к самому себе. Поэтому Феликс с головой зарывается в отчетную бухгалтерию, надеясь, что Минхо прекратит наконец эти раздражающие разговоры.       Минхо не прекращает, только добивает.       — А как же Минхек?       — А что Минхек? — о бывшем (а вообще был ли он настоящим?) вспоминать настроения тоже нет. Тот канул в лету, только поминай как звали. В принципе, Слава Богу. Разошлись на хорошей ноте, и того достаточно.       — Ты альф меняешь, как перчатки.       — Я просто критически воспринимаю их умственные способности. Физические тоже.       — Господи, так и скажи, что никто не вывозит твой характер.       В ответ – хмурый взгляд. Вау, как ожиданно. Забыл о не? Нет, не забыл.       — Дай мальчишке шанс, Феликс. Молодежь сейчас растет достойней, чем наше поколение. Тем более, в сыновья он тебе не годится, разница-то всего ничего. Восемь лет?       — Восемь.       Феликс надеется, что на этом их разговор все. Но нет, Минхо еще не закончил. Он собирается выведать все до последней капли, искренне заботясь о чужой личной жизни. Личной? Ну, не совсем.       — А вы с Минхеком, ну… Пробовали?       В ответ Феликс бросает на него такой взгляд, который без слов кричит о его огромном желании высказаться, используя весь свой немалый запас крепких и убедительных слов. Минхо повезло, что он единственный выживший (доживающий) альфа в его окружении, который, к тому же, никоим образом не пытался помочь ему с рождением ребенка. Ребенка?       Говорить о стопках больничных бумаг с рецептами, выписками и анализами Феликс больше не хочет. Не может. В двадцать пять лет корейские врачи поставили ему самый страшный диагноз. Самый страшный для любой омеги. Бесплодие? Бесплодие. Феликс проверил на собственном опыте. Много раз проверил. И сколько бы не пытался, ничего не получалось.       И казалось бы, зачем ему ребенок, когда даже о себе не в силах позаботиться? Но когда знаешь, живешь с мерзким осознанием, что жизнь заведомо лишила тебя права выбора… Когда понимаешь, что никогда не сможешь дать нормальному альфе идеальную семью, – жизнь теряет практически все краски. Феликс сдаваться не привык. Выгрызал и выцарапывал путь к успеху. Но тут даже не начинал борьбу. Смирился? Нет. Никогда. Просто не находил сил, чтобы подняться с колен, на которые сама судьба поставила так жестоко.       — Пробовали, — отвечает спустя длительные минуты, утонув где-то внутри болотной грязи его головной черепушки.       — Не получилось? — хуже всего – этот жалостливый взгляд, который Минхо контролировать не может.       — Не получилось, — усталое смирение пугает больше всего. Альфе страшно, что однажды Феликс совсем перестанет бороться. Вот прям совсем-совсем. Отпустит последний, оберегающий его душу барьер, и падет смелой жертвой собственной горькой ненависти. К себе, к судьбе и к несправедливой жизни.       Друг в его жизни занимает особое место. Феликс – словно младший брат, которого у Минхо никогда не было. Поэтому позволяет себе вот так бесцеремонно копаться в чужом грязном белье, зная, что Феликсу это нужно, но он никогда в подобном искренне не признается. Любовь? Вот такая вот, извращенная. У Феликса характер несомненно сложный, у Минхо вот тоже. Поэтому и нашлись в дождливом Лондоне два кусочка единого странного (одинокого?) пазла. Стали семьей друг для друга, пока настоящая, кровная, пила ту же кровь несчастного человека литрами.       — Ты же на ланче виделся с родителями? — к слову о птичках.       — Мгм, — от бумаг уже даже взгляда не поднимает, устал. Минхо понимает, поэтому сразу достает телефон, ища в приложении доставку каких-то сладостей. Ягодный пирог или тирамису? Какое настроение у Феликса сегодня?       — Снова просили просмотреть анкеты доноров спермы?       — Настаивали попробовать еще раз. В Лондоне же мне сказали, что есть шанс.       — Словно им этот внук нужен, — прямо в точку.       А Феликсу этот ребенок нужен? Нужен. Еще как. Это стало делом принципа. Не сдастся, не привык. Бороться не боролся, но с подобным плевком в лицо от природы не согласен. Он сам волен решать свою судьбу.       Ребенок – не хорошенькая собачонка, что будет встречать по вечерам в пустом доме, приносить тапки и в три часа ночи проситься на улицу, чтобы пописать.       Ребенок – единственный смысл. Вставать каждое утро, открывать припухшие глаза и двигаться дальше. Двигаться, двигаться, двигаться. Не оборачиваясь назад, иначе рассыплется. Развалится на куски уродливой гнилой плоти. И не оставит после себя совсем ни-че-го. Ничего? А как же ресторан? И не один. В Корее, Англии и с недавних пор даже в Париже. А с рестораном и Минхо справится. Справится? Без Феликса точно нет, осталось только омеге в это тоже поверить.       Остаток дня проходит словно в тумане. После разговора Минхо оставляет его наедине лишь на несколько несчастных часов, повторно заходя в кабинет с довольной мордой и бумажной упаковкой с воздушными кремовыми кексами внутри. И что за день такой сегодня… Десертный?       Перед сном мысли о Хенджине не дают покоя. Неожиданное сообщение с мягким и ненавязчивым пожеланием спокойной ночи и сладких снов добивают окончательно. Феликс засыпает, улыбаясь. Улыбаясь?       А вот утро начинает с тошноты. Омега подрывается с кровати резко, без промедления попадает в ванную, обрушиваясь на колени мертвым грузом. Ненавидит саму мысль о лекарствах, но таблетки пьет исправно. Хрупкую надежду лелеет так же, как хотел бы лелеять дитя в своем заоблачном будущем. А вот и побочки. Его тошнит желчью. Голова раскалывается, и перед глазами появляются цветные пятна. Снова уставший. Когда же это закончится?       Родители не дают забыться, с раннего утра напоминая о сегодняшнем визите к гинекологу. Снова его организм напичкают чужой спермой, ожидая получить достойный результат. Достойного ребенка.       Его лечащий врач, на самом-то деле, человек чудесный. Феликс часто ходит с Чимином на ланчи после приемов, угощаясь вкусными шоколадными кексами в просторной столовой дорогой приватной больницы.       Как альфа, его врач видит и понимает подобную проблему совсем иначе. Смотря со своей колокольни. Так казалось Феликсу изначально. Но чужая учтивость, нежность и забота не давали омеге поверить в собственные вымыслы искренне. Чимин помогал. Помогал качественно и регулярно. Писал каждую неделю, спрашивая о самочувствии и тоже недолюбливал его родителей, не позволяя проникать в столь интимную для омег тему так настырно и глобально, как им того хотелось.       Прием проходит быстро. Чимин старается не затягивать подобные мероприятия, проводя все необходимые процедуры быстро, но действительно качественно. Феликс никогда не чувствует никаких болей, комфортно ощущает себя под аккуратными касаниями небольших целительных рук и почти что засыпает, убаюканный рассказами врача о его драгоценном супруге. Альфа о нем вспоминает постоянно и даже познакомил однажды. Юный омега тогда забежал к мужу на работу, заботясь о чужом здоровье, не позволяя умирать с голодухи. Тогда-то Феликс и раззнакомился с Юнги как следует. С ним мужчина до сих пор (уже почти три года) встречается каждый четверг за чашечкой вкусного кофе.       За четыре года плотного сотрудничества (в целях производства ребенка, ха-ха) с Чимином им удалось провести всего пять процедур эко. Ни одна из них, ясное дело, успехом не увенчалась. Но пока желанного результата не будет достигнуто, – никто из них останавливаться не собирается. Альфа проводит осмотр быстро. Проверяет работу выписанных гормонов, получая разрешение на новый рецепт с более высоким ценником. Куда еще больше? Ребенок получается дорогим. Драгоценным? Еще не родился, а уже выкачал из папки кучу денег.       Сама процедура эко проходит быстро. Феликс ловит чувство дежавю, и ощущает, как тошнота снова подкатывает к горлу. Подобные процедуры проводить часто нельзя. Только на первом году их консультаций с Чимином они решились провести эко дважды. Дальше – только одна попытка в год. Чтобы успокоить себя или родителей?       Они прощаются быстро. Сегодня настроения для кексов нет, и Чимин понимает, лишь со знанием дела шутя напоследок, что Феликсу стоило бы выбирать сперму более тщательно. С такой ответственной задачей справится лишь молодой здоровый организм. Мужчина искренне смеется, не представляя подобную ситуацию в условиях своей жизни и молча уходит.       Кстати о молодых организмах…              Единственным хорошим событием за этот день становится еще одно сообщение от Хенджина, после которого в непонятном подвешенном состоянии Феликс оказывается в многолюдном парке Виктория, граничащим с Риджентс-каналом. В конце ноября на улицах холодно достаточно, чтобы теплолюбивый омега кутался в шерстяное пальто и огромный шарф, пряча вечно мерзнущие ладони в кожаных перчатках. Хенджин смотрит на него словно щенок. С искренней привязанностью и безоговорочным доверием. Тянет руки, чтобы обнять для приветствия, и Феликс позволяет, мягко похлопывая по плечу, обтянутому какой-то тоненькой ветровкой. Альфа даже не дрожит, хотя Феликсу вот смотреть на него холодно.       Хенджин активно берет его в оборот почти сразу, покупает горячий шоколад в одной из уличных лавок и с довольной улыбкой вытаскивает из рюкзака огромную упаковку хлеба.       — Пойдемте кормить оленей?       Как отказать этому миловидному лицу Феликс не знает. С тихим смирением идет за альфой, скачущим словно дикая лань в довольной походке.       Никогда Феликс не чувствовал себя настолько молодым. Даже в свои двадцать (о-хо-хо, что вспомнил) времени на подобные развлечения не было. Поэтому уже тогда молодая омега ощущала себя где-то на сорок. Какой психологический возраст был у Феликса еще сегодня утром даже подумать страшно. Предпенсионный? Или может предсмертный?       Эта встреча (слово «свидание» омегой умышленно игнорируется) делает с Феликсом что-то невозможное. Парк в такую позднюю осеннюю погоду выглядит фантастически. Несмотря на ледяной воздух, солнце яркое и красивое, переливается среди багровых листьев мягкими бликами. Феликс расслабленно прикрывает глаза, подставляя веснушчатое лицо под яркие лучи, пока неожиданно не врезается в чужую твердую грудь. Подвисший Хенджин смотрит на него, как на восьмое чудо света, забыв обо всем остальном мире. В глазах блестит осознанное обожание, и Феликс на секунду даже теряется, чувствуя, как щеки заливает румянец.       К оленям они доходят с горем пополам. Замечая чужую неловкость, Хенджин сразу уводит разговор в сторону дурашливых детей на детской площадке, не зная, что подобная тема задевает за живое еще хуже. Альфа ведет себя (да и выглядит, в принципе, тоже) словно наивный ребенок, смотрящий на мир широко раскрытыми глазами. С темы детей он перескакивает на свою работу в спортивной школе, и вот тут Феликсу становится действительно интересно. Он с ласковой (родительской?) улыбкой наблюдает за вдохновленным парнем, заинтересованно слушая его стеснительные рассказы. Хенджин хоть и жалуется на бессовестных детей, но делает это с такой нежной улыбкой, что Феликс буквально чувствует, как что-то сжимается и ухает в самый низ его живота, отдавая неприятным трепетом в сердце.       Неспешный разговор (скорее монолог, потому что Феликс только греет уши) прерывается бандой диких гусей, что целой стаей нацеливаются на бедного Хенджина, который с громкими визгами принимается защищать именно Феликса (он вообще здесь ни при чем, окститесь), подставляя свою тощую задницу под болючие щипки. Омегу эта вся вакханалия смешит настолько, что он даже позволяет себе прыснуть со смеху, обращая все внимание Хенджина на себя. Альфа застывает каменным изваянием, снова подвисает, а Феликс заливается уже почти истерическим хохотом, чувствуя, как чужие руки оплетают его все крепче, скрывая в своих теплых надежных (хранящих надежды) объятиях.       Те же олени за оградой замечаются не сразу, потому что вот так они стоят и глупо обнимаются еще несколько продолжительных минут, пока Феликс неловко не отстраняется, не позволяя Хенджину взять его за руку. Несмотря на отвратный характер (сам о себе и не такое скажешь), Феликс не хочет кривить душой, поэтому сам себе признается, что происходящее ему нравится. Он тихо кормит смешных маленьких сарн, пока Хенджин молчаливо не сводит с него глаз, глупо пропихивая кусочки хлеба сквозь металлическую решетку, на оленей не смотря даже краем глаза.       Лондонская погода не дает им наслаждаться совместной прогулкой слишком долго. Поздней осенью рано темнеет, поэтому они возвращаются ко входу в парк в потемках, часто прикасаясь друг к другу предплечьями. Феликс позволяет Хенджину время от времени потираться о его руки, спрятанные в кожаных перчатках, своим мизинцем, который дарит (или все же получает?) своеобразную ласку. Ласку? Просто потому что любое внимание с его, Феликса, стороны для мальчишки не меньше, чем бесценный подарок. Драгоценность?       Дождь их застает в момент, когда Феликс уже успевает заказать такси, в приложении наблюдая за временем ожидания. Хенджин же, не задумываясь, стаскивает свою поношенную ветровку, укрывая их двоих от ливня, что с каждой секундой становится все сильнее. Омега прижимается ближе к нему. Под теплый бок. И это происходит не потому, что от альфы пахнет чем-то мускусным и терпким, а его руки спустя несколько минут начинают дрожать от неудобной позы, но он даже не думает их опустить, надежно укрывая Феликса от холодного дождя (потому что сам промокает почти полностью). Нет, не из-за этого на душе становится так горячо. Он прячется ему под бок просто потому, что не любит, когда мокро и холодно. Вот и все. Никаких секретов. Никаких чувств!       Никаких?

***

      Хенджин сам не замечает, когда именно успевает вляпаться по самые уши. Просто в один из самых обычных будних дней он просыпается с четким осознанием того, что влюбился. Вляпался так, как никогда раньше. Еще и омегу выбрал не простую. Мужчина ведь старше, опытней и многим умнее. Что ему взять с зеленого мальчишки, что даже магистратуру еще не закончил?       После той прогулки в парке Феликс начинает игнорировать все его звонки, отвечая только на сообщения. Омега продолжает держаться от него на расстоянии, оставаясь все таким же сдержанным, но учтивым. Сначала альфа пробует позвать его в кино на глупый ретро фильм про графа Дракулу, но омега вежливо отказывает; несколькими днями позже предлагает ужин в ресторане, на что Феликс не отвечает вообще ничего, оставляя сообщения непрочитанными; рискуя в третий раз, Хенджин отправляет фото двух билетов на новую выставку какого-то молодого художника из Сеула, на что в итоге получает короткое, но хлесткое «не смогу».       Дни летят, и такое незатейливое игнорирование почему-то ранит до глубины души. Хенджин разочаровывается. В себе. Теряет счет времени и сам не замечает, как неосознанно соглашается на очередное приглашение одногруппников. Те уже давно запланировали какую-то вечеринку на вечер этой пятницы. Многие из учащихся в его универе – дети богатых родителей, на магистратуре большинство из которых обзавелись своим собственным делом (или дальше трынькали деньги родителей, не имея совести), поэтому-то и выбранное для вечеринки место соответствовало их статусу. Человек планировалось около двадцати, и арендовать пришлось целую комнату в каком-то неизвестном для Хенджина элитном клубе.       Альфа идет туда лишь с одной четкой целью – напиться. Он почти ни с кем не общается. Игнорирует парочку омег, что уже очень давно пытались соблазнить его на секс втроем, и избегает любого пересечения с запрещенными веществами, которых на вечеринке оказывается в избытке. Почти всю ночь он проводит в самом углу большого кожаного дивана, бокал за бокалом глотая виски, словно воду, и отлучается лишь несколько раз, чтобы отойти справить нужду.       Что-то неладное он чувствует не сразу. Голова кружится совсем не привычно, а все те же омеги облепляют его с двух сторон, заставляя чувство непонятного головокружения лишь усилиться. Он смотрит на свой стакан сквозь мутную пелену и замечает на дне остатки какого-то порошка. Вот же суки.       Не боясь за чужое состояние, он расталкивает омег хаотично, запинается о столик, почти падает, но вовремя успевает подставить ладони, ощущая, как неприятно начинает щипать кожу. Происходящее кажется настолько абсурдным, что он начинает глупо хихикать, задыхаясь от каждого шага.       Решение приходит не сразу. Оскорбленные малолетние наркоши его не преследуют, лишь бросают что-то едкое в спину. Но сейчас Хенджину на это наплевать. Он старается напрячься, собрать мысли в кучу и наконец-то придумать, как добраться домой побыстрее.       В кармане нащупывает телефон, долго смотрит на фотографию Феликса на заставке, которую незаметно сделал, пока тот кормил сарн, а потом плюет на все и звонит на номер, который не отвечал ему еще ни разу. Батарея мигает красным, и Хенджину остается лишь надеяться, что терпение омеги закончится раньше, чем заряд на его телефоне.       Неожиданно в трубке слышится усталый вздох, и альфа незамедлительно принимается тараторить какие-то глупости, чувствуя острую необходимость выговориться именно сейчас. Он говорит о том, как сильно ему нравятся чужие веснушки, насколько часто ему хочется согреть маленькие холодные руки в своих больших ладонях, и рассыпается в эпитетах, кажется, предлагая выйти за него замуж. Феликс все еще молчит.       — Ты пьян?       — Разве есть разница, хен? Я просто почувствовал, что вот сейчас мне нужно сказать вам именно это.       — Хенджин, ты вообще слышишь меня? Ты хорошо себя чувствуешь? — о нет, Феликс, он чувствует себя очень плохо. Настолько, что не замечает даже, что именно омега первый переходит на ты.       — Хен, мне… — телефон пиликает тихо прямо на ухо, показывает заряд в два процента и снижает яркость до минимума, заставляя Хенджина жмуриться, чтобы высмотреть на экране хотя бы что-то. — Хен, а вы сможете забрать меня?       — А нужно?       — Хен, почему вы не можете просто ответить мне согласием хотя бы на это?       — Я не разрешил обращаться к себе так фамильярно, ребенок, — вот так нате. Нормально же разговаривали.       — Хен… — к собственному стыду Хенджин чувствует, как на глазах выступает соленая влага и он демонстративно шмыгает прямо в трубку, стремясь разжалобить мужчину как можно сильнее.       — Где ты сейчас? Я заберу тебя.       Хенджин времени не теряет, тараторит в трубку название клуба и хочет было вновь начать длительную речь о его плюсах и причинах, по которым он идеальный альфа именно для Феликса, как телефон пиликает последний раз и беззастенчиво вырубается.       И эта чертова железяка тоже та еще сука. Хенджину остается лишь с тяжестью усесться на холодный бордюр, ловя мерзкие вертолеты, стараясь не обращать внимания на яркие блики перед глазами, из-за которых тошнит все сильнее. Альфа чувствует, что температура тела поднимается, ему становится жарко в одной тонкой футболке, а о курточке даже не вспоминается, она останется в клубе на попечение работников.       Ехать за молодым пьяным альфой в час ночи не входило в планы Феликса на этот пятничный вечер, но отсиживаться дома он не собирается. Что-то тревожное, смутно знакомое ворочается в его грудной клетке, не позволяя бессовестно проигнорировать парня и снова улечься на диван, просматривая очередную серию Отчаянных домохозяек.       Феликс собирается второпях, почему-то переживая излишне сильно. Даже не переодевается нормально, лишь набрасывает на мягкую майку на бретельках свой любимый большой кардиган, не забывая перед выходом снять бандану, которую всегда носит дома для удобства. Его любимая черная ауди встречает владельца ярким подмигиванием фар, и к указанному клубу Феликс добирается уже спустя минут пятнадцать.       Хенджину в тот момент чудится, что по него пришли ангелы. Один конкретный и прекрасный ангел прямо сейчас стоит над ним в чем-то мягком и пушистом, а альфу ведет от приятного сладковатого запаха какой-то выпечки. Он обхватывает Феликса за ноги, обнимая того за округлые коленки, скрытые тканью клетчатых домашних штанов, и утыкается носом в бедро, громко втягивая воздух.       — Хен приехал! — он бубнит это в чужую кожу, глупо хихикает и отказывается отпускать стройные ноги, когда Феликс пытается помочь ему подняться.       Омеге приходится попотеть и схитрить, чтобы обманом заманить Хенджина в машину, обещая, что там он точно-точно сможет потрогать его «хорошенькие коленки» и «пампушечные бедра» (об этом он обязательно припомнит альфе завтра).       — Хен, у меня словно горит все тело. Мне так плохо, — Хенджин не знал куда деть свои руки, ворочаясь на кресле и часто оттягивая воротник своей футболки, время от времени впиваясь пальцами в сиденье под ним.       — Посмотри на меня, — пока они остановились на перекрестке, Феликс с силой поворачивает чужое лицо к себе, схватившись за подбородок, и чувствует мерзкие холодные мурашки на загривке, видя расширенные зрачки, затапливающие всю радужку глаза. — Хенджин, ты…       — Они подсыпали мне что-то в алкоголь, хен. Я не увидел, — чужая рука обжигала его кожу, но Хенджин все равно льнул к ней словно щенок, выпрашивая ласки. Весь жар стремительно скапливался в низу, не давая сосредоточиться ни на чем другом.       Зуд казался невыносимым. Непонятное чувство возбуждения нарастало с каждой секундой все сильнее, начиная приносить ноющую боль в паху. Хенджин схватил руку Феликса, положив ту на свои бедра, прижимая чужую ладонь поближе к коже, словно желая, чтобы джинсовая ткань растворилась под чужими касаниями.       Даже опьяненное сознание не могло заставить Хенджина прикасаться к Феликсу так грязно. Как бы ему не хотелось сейчас коснуться своего затвердевшего члена и зарыться носом в приятно пахнущую шею, он позволял себе лишь тихо поскуливать, сжимая чужую ладонь в своей руке все сильнее.       Феликс видел все. Видел горящий взгляд, красные щеки и испарину, что выступила на лбу. Видел и крупную выпуклость в джинсах, понимал причину учащенного дыхания и тяжелых тихих порыкиваний.       Несмотря на порошок, который влиял на альфье тело невозвратимо, Хенджин изо всех сил старался контролировать свое возбуждение, не позволяя себе слишком интимных касаний. В голове было так пусто и громко одновременно, что парень даже не замечал протянутую бутылку воды. Они уже успели добраться до парковки у Феликсовой квартиры, оставаясь сидеть в машине в полной тишине, прерываемой лишь сиплым возбужденным дыханием.       Вы не подумайте, Феликс никогда не был образцом невинности. Поэтому он эту ситуацию альфе позволяет. Тоже получает извращенное наслаждение, представляя, какой из Хенджина выйдет пылкий молодой любовник, которого у Феликса не было уже давно.       Он притягивает парня ближе к себе, позволяя уткнуться в изгиб лебединой шеи, и выпускает феромоны, стараясь успокоить перепуганного и возбужденного альфу (гремучая смесь). Под своей ладонью он явно чувствует, как Хенджин дрожит, хочет уже было что-то сделать, но альфа тянется к нему всем телом, оплетает руками словно ядовитый плющ и заставляет пересесть на свои колени. Забирает себе, прячет в своих объятиях и наконец-то чувствует себя спокойней. Феликс же наоборот, немного нервно ерзает на чужих бедрах, чувствует горячее возбуждение, упирающееся ему прямо между ягодиц, и отпускает себя. Снова схватившись за чужой подбородок, заставляет Хенджина смотреть ему в глаза и целует первым. Вселенная не рушится, и Земля не сходит со своей орбиты. От этого мягкого, удивительно нежного касания губ к губам Феликс лишь чувствует приятный трепет первой близости с другим человеком. Что-то интимное, неприкасаемое. То, что останется лишь между ними двумя.       Феликс не может оставить эту ситуацию просто так, не в силах смотреть, какую ужасную боль Хенджину приносит неконтролируемое возбуждение, и отказывается врать сам себе. Ему хочется. Так сильно хочется почувствовать себя желанным. Любимым. Так нравится видеть, как чужие ладони дрожат от желания сжать его бедра посильнее.       В альфе просыпается что-то жадное, питаемое лишь инстинктами. Он вгрызается в его шею, метит и вылизывает не в силах остановиться, и понять происходящее. Феликс в его руках скулит, разваливается на микрочасти, разрушает барьеры и стены, что выстроил внутри себя. Но только сейчас. Только на сегодняшнюю ночь.       Они отрываются друг от друга с трудом. Феликс кое-как доводит Хенджина до квартиры, буквально заталкивая внутрь, опасаясь, что парень начнет раздевать его уже на лестничной клетке. Дрожь чужого тела передается и Феликсу, он плохо контролирует свои руки, тяжело стаскивает свитер с округлых плеч, наблюдая за тем, как альфа почти рвет на себе одежду.       В них возрождается что-то первобытное. Что-то дикое, жадное и очень-очень грязное. Феликс позволяет Хенджину многое. Даже не думает брать инициативу на себя, отдаваясь загребущим рукам, что хотят, кажется, вывернуть его наизнанку. Осмотреть все внутренности, покопаться в его голове, чтобы понять наконец, о чем этот омега думает, и спрятаться под кожу. Чтобы надолго. Чтобы навсегда.       В какой-то момент Хенджин думает, что все происходящее – лишь грубый сон его извращенного и уставшего сознания.       И почему именно Феликс стал сигнальным маяком в его туманной пучине страха (потерялся мальчик? где же твоя мама?). Омега такой взрослый, спокойный и невероятно красивый, словно сошел с самых лучших картин Лувра.       Кто придумал, кто создал его такого? И так хочется, так сильно хочется! Всего и себе. Сейчас же можно? Сейчас же не по-настоящему? Сон или все-таки нет? Хотя какая кому разница, если тут и сейчас Феликс льнет в его руки, позволяя присвоить. Присваивает сам. Словно выпуская что-то запрятанное в самом глубоком (черном) уголке своего израненного сердца, он становится таким же жадным. Тоже кусает, целует и не знает, за что схватиться в первую очередь.       Перед глазами все крутится словно карусель. Много ярких красок, немного тошноты и неприкрытая эйфория. Все маски слетают враз, и Хенджин сам не замечает, как поднимает омегу на руки, со всей силы впечатывая в стену в прихожей. Они даже не успели зайти в квартиру, путаются в куртках и обуви на полках, но не отпускают рты друг друга. В Хенджине просыпается злость. На себя и на Феликса. За игнорирование, за эти глупые виденья (потому что не верится, что Феликс может быть таким в его руках!), за все и сразу. Он кусает чужие губы, оттягивает нижнюю и видит, как красная струйка стекает по узкому подбородку. Феликс шипит, в отместку впивается ногтями в его спину и расцарапывает лопатки (ищет крылья?).       Хороший мальчик хочет по-плохому, хен. Позволишь ему эту вольность? Феликс в эту ночь позволяет все. Он течет бесконтрольно. Постыдиться бы такому яркому возбуждению, потому что все это походит на сражение больше, чем на занятие любовью. Хенджин даже не удосуживается снять с него белье, лишь оттягивает резинку в сторону и приспускает свои штаны, выпуская на волю это… смертоносное орудие. Феликс смотрит на него с немым благоговением. Что там врач говорил про молодого любовника? Его не оплодотворят, а затрахают до смерти. Проткнут насквозь, и Феликс скажет на это только слова благодарности.       Реальность или сон? Хенджин все еще не понимает, поэтому времени на подготовку не тратит. Врывается в чужое нутро одним сильным рывком (казнить нельзя помиловать) и кончается как человек. Феликс рычит, царапается сильнее, пускает слезы по веснушчатым щекам, но сжимает его так чертовски хорошо, что Хенджин отдается этому течению. Тонет, топится и с головой уходит под воду, сквозь вату в ушах слыша, как громко стонет Феликс. Уже от удовольствия? От него, родимого.       От всего этого омега приходит в восторг. Дикий и извращенный. Наказывает сам себя, упивается болью, и становится так хорошо, и так запредельно плохо. Хенджин близко, очень близко. Смотрит словно сквозь него, но потирается кончиком носа о щеки, скулит в рот и вылизывает губы. Маленький-маленький щенок. И Феликс чувствует себя насильником.       Потому что пользуется. И позволяет использовать себя. Взаимообмен пороками. Выгодная сделка с печальным концом. Для Феликса этот секс – протянутая рука помощи, одноразовая акция себе в угоду. Хенджин же слово «секс» даже не вспоминает. У него любовь, слышите? Он занимается любовью!       Мальчишка грубо сжимает пышные (пампушечные?) бедра, оставляя на них свои горящие следы, грызет, кусает и слизывает кровь из тонкой шеи. В тугой горячей глубине член пульсирует так сильно, так сладко, что с каждой фрикцией хочется загнать его все глубже. Хенджин занимается любовью, но агрессии столько, что Феликс сравнил бы сие действо с обрядом жертвоприношения. Сейчас его разложат на алтаре и даруют, как дань Богу Смерти (или все-таки Жизни?).       Его тело дрожит, плавится под руками температурой жарче, чем кипящая лава. Сильно болит затылок, и пульсирует в висках, от того, как с каждым разом чужая головка идеально проходится по той самой точке внутри. Феликс откидывает голову назад все сильнее, бьется о стену, пока Хенджин грубо не хватает его за волосы, вгрызаясь ему в губы снова и снова. Хочет съесть, присвоить, забрать себе. Потому что больно. Потому что впервые.       Впервые альфа испытывает такие чувства, впервые готов отдать всего себя в чужие руки. И впервые никому это не нужно. Феликс не просил, поэтому и не примет.       Но об этом позже. Об этом утром. Когда за медитативной чисткой зубов, вместе с привычным умыванием, придет время натягивать маски обратно.       Сейчас – коктейль из чувств, эмоций и взглядов. Феликс всматривается в затянутые пеленой глаза, старается увидеть осознание, но Хенджин сейчас в совсем другом мире. Там, где взаимно. Там, где по любви.       Альфа, словно бешеный зверь, не теряет сил, вколачивая его в стену, кажется, часами. Феликс теряет голос, хрипит и задушенно скулит, потому что больно так же сильно, как и хорошо.       Скорее всего, Хенджин его порвал. Потому что боль острая, зудящая, а альфа его не растягивал, помните? Феликс тоже помнит, думает, что будет делать с этим завтра, но оставляет это для будущего себя. Зачем думать об этом сейчас? Если прямо возле него, над ним и внутри него – горячий Хенджин, что, кажется, вообще не устает.       Феликс кончает неожиданно, просто в один момент натянутая струна внутри него лопается с громким гулом, оставляя после себя тихий штиль в его голове. Сознание словно отключается на несколько секунд. Альфа это замечает, переносит его на диван в гостиной, и под незаконченную серию Отчаянных Домохозяек все начинается по новой.       Желание внутри Хенджина настолько сильное, что в один момент ему становится действительно больно. Сердце стучит прямо в ушах, и становится страшно (отчаянно), что оно остановится здесь и сейчас. Феликс принимает его идеально, гибкой кошкой подстраивается под касания, хватается со всех сил и отдается полностью. Омега хрипит слишком громко, скулит и роняет слезы удовольствия, а альфу раздражает это все сильнее. Туман не отпускает голову, и злость берет бразды правления на себя. Не верит тому, что видят глаза. Не может Феликс быть таким. Под ним, для него.       Ладони сами по себе ложатся на хрупкую худую шею. Глаза у Хенджина загораются диким огнем, и омега действительно впервые за вечер пугается. Это не Хенджин контролирует мысли, а мысли контролируют его. Тугой дурман ведет руки вперед. Альфа сдавливает шею немного сильнее. Чувствует, как острый кадык впивается прямо в ладонь, и упивается слабостью, что плещется в чужих распахнутых зеницах. Феликс задыхается. От чувств или из-за руки схватившей его горло? Ирония в том, что Хенджин держит так его уже давно. С самой первой встречи, с первого же взгляда поймал на крючок и забрал в плен своей ласковой улыбки.       И пусть. Пусть душит, бьет и трахает до смерти. Феликс заслужил. Заслужил? Вся ненависть к себе скапливается в соленых кристалликах на глазах, разливается слезливым океаном, и омега упивается чувством удушья, ощущая, что кончает еще раз.        Хенджин не верит. Путается еще больше. Видит перед собой настоящее божество. Бог войны. Главная битва которого происходит в его же теле. Между сердцем и разумом.       Такой красивый. Запредельно прекрасный. Хенджин видит, что Феликс едва не теряет сознание, закатывает глаза, впитывая остатки оргазма всеми фибрами души, и расслабляется под ним. Распадается на атомы, чтобы вскоре заново собраться в кучу костей и крови.       Волна жара спадает, Хенджин чувствует сонливость, поэтому подхватывает вновь напрягшееся тело на руки, поглаживая теперь ласково. Словно заживляя все следы, что оставил ранее. И в кровать укладывает так аккуратно, словно хрупкую хрустальную статуэтку. Маленький ангелок. Невинный. Непорочный. Разве? Сам ведь понимает, что далек от правды. Но Хенджин в своих ладонях лелеет это хрупкое видение (как бы Феликс лелеял свое дитя?), не сожалея ни о чем.       Его тело все еще не получило разрядки. Возбуждение разжигает в паху дикий, необузданный огонь, и Хенджину хочется расплакаться от того, как сильно он устал. Когда же этот кошмар закончится? Когда он сможет проснуться? Или уснуть…?       Феликс вытягивает его из дум, заставляя лечь на спину. Он седлает его шустро, словно спортсмен, у которого открылось второе дыхание. Словно не он вот-вот и отдал бы Богу душу, задержись чужие ладони на его хрупкой шее подольше. Хенджин смотрит на него побитым щенком, умоляет о пощаде. О помощи. Больно так, что сил терпеть уже нету.       Феликс понимает. И прощает. Ласково оглаживает его молодое лицо, проходится пальцами по ровному (невероятно красивому) носу, пухлым губам и острой линии челюсти. Хенджин под ним млеет от ласки, впитывает в себя дары его личного божества и расслабляется. Феликс насаживается сам, прикрывает глаза от удовольствия, все еще ощущая неприятное пощипывание там. Завтра будет больно. Им обоим. Только душевные раны страшнее. Они не заживут, если их исправно мазать кремом.        Хенджин влюбляется сильнее. Падает в эту бездну и позволяет ей поглотить себя. Сжимает в ладонях стройную талию, поглаживает выпирающую тазовую косточку и смотрит. Смотрит так, чтобы впитать эту картину в себя. Смешать с кровью, чтобы такой вот Феликс тек по его венам бесконечно. Но ведь бесконечность не предел!       Феликс чужих мыслей не слышит, хватается за широкие (надежные?) плечи и любуется альфой под ним. Если бы… Ах, если бы. В другой вселенной, в другой стране и при другой ситуации, возможно, они могли бы быть вместе. Возможно. Или все это в его голове? Все запреты, пересуды и ненависть. Может, в каждой из вселенных у Феликса обязан быть Хенджин. Как низменная константа. Он для него, а Феликс для Хенджина. Всегда и везде. В каждом временном отрезке.       Большая гнилая рана расходится по швам, и душа кровит. Оба раненые, оба недобитые. И только они смогут заживить друг друга. Захотят ли?       Из мыслей выталкивает (ха-ха, вот это ирония) Хенджин, вбиваясь все глубже, насаживая на себя медленно и плавно. Альфа устал, Феликс тоже, поэтому приходится ускориться. Хенджин напрягается так сильно, что бугристые вены вздуваются на руках и появляется заметная бьющаяся жилка на лбу, Феликс аккуратно разглаживает ее пальцами, ложится на него всем телом и снова глубоко целует. Играется с чужим языком, покусывает губы и упивается чувством заполненности. Хенджин ловит искры под веками, скулит от удовольствия и наконец-то отпускает себя. Скапливающееся напряжение внизу живота находит выход, руки сводит в судороге, и альфа впивается пальцами сильнее, оставляя синяки на бедрах. Волна удовольствия неконтролируемым цунами проходится от самой макушки до пят, затапливает сознание. Феликс ощущает, как горячая сперма опаляет его внутренности, вздрагивает от приятного чувства, целует альфу в последний раз и приваливается к нему под бок, выискивая у края кровати бутылку воды, которую вечно там оставляет для себя.       Пока Хенджин не заснул, он поит его водой, проверяет пульс, убеждаясь, что чужое сердцебиение наконец-то замедляется, и приглаживает мокрые грязные волосы.       Умиротворенного (вау, довольного?) Феликса ранним утром будит чужое тело, что с громким бухом валится на пол по другую сторону кровати.       — О боже мой.       — В постели так меня еще не называли… — бубнит где-то в недрах одеяла. — Хотя ангелом вот да. Недавно.       Хенджин не слушает. Его разум застилает паника, он смотрит на свои дрожащие руки, на расцарапанные предплечья и красные следы на бедрах. С отчаяньем зарываясь в ладони, он вдыхает приятный пряный запах омежьего феромона, что остался на его коже, и чувствует себя еще хуже, потому что ему нравится это ощущение до безумия. Сквозь свое ненадежное прикрытие он бубнит что-то совсем тихо, пока, решаясь, не вскидывает голову, смотря на ворох простыней и одеял.       — Простите меня, Феликс. Умоляю, простите. Я…              Феликсу этой драмы не хочется, он не вынесет взгляда этих виноватых щенячьих глаз.       — Хенджин, — он укладывает свою горячую (нагретую) ладонь на чужую лохматую макушку, мягко зарываясь в пушистые волосы, ноготками царапая чувствительную кожу. Он видит, как мокрые капли падают на альфьи бедра, и подсаживается еще ближе. — Хенджин.       Тот наотрез отказывается поднимать голову, ощущая, как стыд и неверие затапливают его с головой.       Феликс понятия не имеет, как этого ребенка успокоить. Его вины в произошедшем не видит, да и сам воспользовался (?) чужим состоянием. Знает только наверняка, что сейчас у Хенджина голова раскалывается на две части и пить хочется смертельно сильно. Он хватает его за мокрый подбородок, вытирая соленую влагу, специально давит на щеки, заставляя выпучить пухлые губы, и искренне улыбается.       — Сейчас мы идем в ванную, потом кушаем. А уже после – обязательно говорим обо всем произошедшем. Договорились? — Хенджин кивает, смотрит доверчиво и безбожно краснеет, когда Феликс, вылезая из-под одеяла, являет миру свое разрисованное обнаженное тело.       Каждый след на медовой коже – целая история. Ярких красок много везде, некоторые пятна налились уродливой синевой, но многие оставались порочно красными, грязными и вызывающими. Вишенка на торте – след от рук на длинной тонкой шее. У Хенджина чувство, что именно так он пытался удушить сам себя, потому что дыхание спирает и больше не хочется делать ни единого вдоха. Остаться бы тут, погребенным в чужом запахе и с телом, хранящим воспоминания о прошедшей ночи. Когда Феликс поворачивается к нему спиной, все становится еще хуже. На загривке пестрят кровожадные укусы, кровь из которых странной картиной расплылась по худым лопаткам. Снизу – тоже много грязи. Но там другая. Его. Сперма, остававшаяся в омежьем теле всю ночь, находит выход, пачкая бедра и пол под ними. Она растекается поверх кровавых пятен, и Хенджин взвывает громко, понимая, что именно он наделал.       Но самое страшное – спокойствие. Феликс кажется умиротворенным и даже довольным, словно не его насиловали вчера полночи. Он с трудом потягивается, даже не смотрит на белесые капли на полу, прихрамывая в сторону ванной комнаты и лишь раз оборачиваясь, чтобы взглядом позвать Хенджина за собой.       — Наделал ты работы для моего лечащего врача, конечно.       Хенджин давится зубной пастой, которую вместе с новой зубной щеткой ему любезно одолжили (щетка, кстати, так и останется в стакане дожидаться своего нового хозяина). Его глаза расширяются в испуге, он уже делает вдох, чтобы начать извиняться, решаясь встать на колени, когда Феликс перебивает его мягким смехом. Шутит? Он просто шутит. И вот это осознание бьет словно обухом по голове.       После длительного секса (насилия? над собой и над другими) они поздним утром ютятся на кухне омеги, распивая чай с молоком, пока Феликс, уставший и сонный, сидит на мягкой подушке (потому что и вправду болит), с ног до головы покрытый его запахом и помеченный сотнями укусов. Хенджин все еще не проснулся?       Феликс принимается хлопотать вокруг него словно курица наседка. И от осознания этого становится так невыносимо больно внутри. После всего, что было, омега все еще воспринимает его лишь как неразумного ребенка. Я взрослый, хен, слышишь! Увидь же мой потенциал. Но Хенджин не находит в себе силы, чтобы встать и уйти, чтобы не бередить открытые раны. Он с извращенным удовольствием принимает чужую заботу, позволяет снова отвести себя в ванную и почти послушно залазит в горячую воду.       Сейчас перед омегой оголяться стыдно. Феликс смотрит ехидно, улыбается ему обольстительно, хватаясь кончиками пальцев за пояс чужих джинсов.       — Чего я там не видел, малыш?       Хенджин вспыхивает до кончиков ушей. Чувствует, как мурашки пробегаются до самого копчика, и сглатывает громко, когда холодной рукой Феликс мягко оглаживает дорожку из жестких темных волос, ведущих прямо к паху.       После такого Хенджин выскакивает из штанов моментально, смотрит на Феликса словно побитый щенок, зная, что омега лишь дразнится, не давая серьезных намеков на какое-либо продолжение.       Но омега оставлять его самого даже не думает, предупреждает, что сидеть придется долго, поэтому, захватив какую-то из книг Мураками, усаживается на стиральную машину, принимаясь за чтение.       Зябкая тишина давит на гудящую черепную коробку. Хенджин слышит, как громко работают шестеренки в его же голове. Он нервно ерзает в ванной, окунается под воду с головой, желая смыть мерзкое чувство вины, и расплескивает мыльную пену, оставляя за собой лишь беглые разводы на потревоженной поверхности. Феликс из-за лишнего шума раздражается быстро, понимает, что альфа не сможет успокоиться просто так. Поэтому, дождавшись пока Хенджин вынырнет с громким фырком, омега лишь вздыхает раздраженно, закатывая глаза к потолку, и задается одним единственным вопросом. За какой именно проступок в его жизни появился этот несносный мальчишка?       Но, молча закатывая глаза еще раз, Феликс возвращается к первой странице, начиная читать книгу в голос. Хенджин замирает, словно завороженный. Заколдованный чужим голосом, словно пират, идущий прямо в руки к зубастой сирене, он укладывает голову на прохладный бортик и прикрывает глаза, вслушиваясь в чужое чтение всей душой. Альфа впадает в поверхностную дрему, что не мешает ему ловить каждое слово, вылетевшее из пухлых сердцевидных губ. Открывая глаза в следующий раз, он жмурится от яркого света, но чувствует, что голова уже не ощущается такой неподъемной, как раньше. Глаза натыкаются на чужие оголенные бедра, и Хенджин прикипает к ним взглядом, ловя пятнистые воспоминания прошлой ночи.       Откуда Феликс знает, как помочь организму побыстрее вывести наркотики из организма, Хенджин не хочет даже думать. Омега, словно слыша чужие мысли, вдруг поворачивается в его сторону, смотрит прямо в глаза. И улыбается. Так сломанно, искусственно и совсем не искренне. О нет, хен, маска вот-вот спадет. Держите же ее! Но Феликс не слышит, словно завороженный тянется поближе к нему, садится на пол, опираясь на бортик ванной, все так же оставаясь лишь в большой хлопковой футболке (отморозите задницу, хен, и деток не будет), красуясь покрасневшими, в местах даже посиневшими бедрами. Хенджину чудится словно они замужняя пара, которая привыкла проводить время вот так. Вместе. Пока рука Феликса мягко зарывается в его волосы, заставляя расслабить напряженные мышцы.       — Это же конец? — осознание приходит как-то внезапно. Чужая горечь рвется наружу, едким газом просачивается в мельчайшие щели его расхристаной души.       Как же не хочется отпускать. Как же сильно он нуждается в том, чтобы остаться здесь, вот так, в чужих руках. От бессилия хочется завыть в голос, голыми руками расцарапывая грудную клетку. Вот и все? Такой конец истории? Но по-другому поступить не получается. Хенджин проигрывает в этой битве, впитывает в себя последние нежные касания и уходит. Не прощается. Я еще вернусь, хен. Ждите.       Лишь закрыв за Хенджином дверь, Феликс ощущает, как неподъемная тяжесть пережитой ночи ложится на его хрупкие плечи. Стройное тело медленно горбится, ломаясь под давлением собственных дум, и Феликс, не поднимая ног для каждого нового шага, шаркает к окну на кухне, открывая его настежь. Ощущение удушья мертвой хваткой вцепилось в горло. Феликс всхлипывает совсем тихо, стараясь дышать глубоко, безуспешно пытаясь найти старую зажигалку среди кипы ненужных писем и магнитов на просторном подоконнике.       Произошедшее было огромной ошибкой. Сейчас Феликс осознавал это сильнее всего, позволяя разочарованию, словно быстродействующему яду, растечься по всему телу. Холодный осенний воздух морозил веснушчатое лицо, и мужчина не понимал, от чего его тело колотит так сильно.       И словно насмешка над чужими чувствами, зяблую тишину разрушает тихий звон пришедшего на телефон сообщения. Феликс не помнит, где оставил его вчера, поэтому, полагаясь лишь на звук, направляется в сторону коридора, заметно прихрамывая.       Любил ли он неожиданные сюрпризы судьбы? Ни в жизнь. Вот и новое сообщение от Минхека не принесло ему ни капли радости.       — И ты согласился?! — снова его кабинет. И снова Минхо, помогающий собрать мысли в кучу.       — Да.       — Зачем?       — Просто так.       — А как же тот мальчишка? Хенджин? Он ведь тебя зацепил. — дергает за нужные ниточки, поднимая в чужой душе снежный ворох ненужных (непрошеных) чувств.       — Он ребенок. Ему не нужен еще один опекун, а я планировал воспитывать лишь свое дитя.       — У вас не такая большая разница в возрасте.       — Но она есть.       — Хорошо, возможно, ты прав. Но тогда, что будешь делать со всем этим? — Минхо одним движением руки размыто указывает на все его тело, покрытое постыдным результатом его грехопадения.       — Я что-нибудь придумаю. Так будет лучше.       — Для кого?       Для кого-то.       Кому-то стоит забыть произошедшее, словно дивный сон, позволяя времени беспощадно стереть остатки ярких воспоминаний.       Минхек – взрослый альфа, который уже имел честь познакомиться с его настоящим характером поближе. Да, между ними не было химии. Физики тоже. Без усложненных формул и уравнений жизнь казалась проще. Скучнее? Ну и что? Просто столь банальное, стабильное развитие человеческих отношений устраивало омегу сполна. Ведь так? Или дело, все же, немного в другом?       Зачем мальчишке такой груз на плечах, когда впереди еще целая жизнь? Кощунство – забирать себе что-то столь яркое и теплое, когда сам многие годы тонешь в холоде собственных недостатков.       Благодаря новым дорогим лекарствам чувство навязчивой тошноты по утрам немного притупилось. Непривычное ощущение легкости привносило новые краски в смазанные будни. Аппетит улучшился, поэтому, как радостно успел заметить Минхо, веснушчатые щеки, словно наливные яблочки, светились здоровым румянцем. Даже Минхек… Альфа, который вызывал лишь неконтролируемое раздражение, доводящее до трясучки. Даже он дарил приятное окрыляющее чувство, подгоняемое волной неожиданных эндорфинов.       — А ты не думал о том, что изменения начались после секса с Хенджином?       — Я думал о том, что они начались сразу же после того, как я начал прием новых лекарств.       — Господи, ну правда… Тебе палец в рот не клади.       — Укушу по локоть. — омега зубасто улыбается, окончательно отвлекаясь от документов, и заливисто хохочет, наблюдая за тем, как приторно друг кривит лицо в искусственном негодовании.       Для работы времени больше не находится. Вместе с Минхо они выходят в просторный зал ресторана, приветливо улыбаясь официантам, что засуетились вокруг них, предлагая присесть за столик и немного перекусить.       В свете теплых хрустальных люстр белоснежная блуза с серебряной строчкой на рукавах отливала мягкими бликами на румяной омежьей коже. Словно одна из шедевральных восковых фигур мадам Тюссо. Вызывающий восхищение. Сотрудники привыкли видеть директора с ласковой, немного отцовской улыбкой, иногда забывая, что Феликс многим моложе большинства из них.       В зале стоял приятный гомон человеческих бесед, перекрываемый лишь легким флером звонкой скрипки. Для своих ресторанов Феликс всегда выбирал классику. Приглушенный теплый свет. Дубовые панели, узорчатые картины и многотонные портьеры без следа пыли на них. Много зелени, тихая музыка и компактное меню с акцентом на дорогие иностранные вина.       К нему приходили ради атмосферы. И Феликс жил этим. Он знал каждый звук этого места, словно родился и вырос здесь. Скрип дверей, ведущих на шумную кухню, тихий шорох накрахмаленных белоснежных салфеток и дребезжание стульев по полу из дорогой древесины.       Окунувшись с головой в мысли о прошлом, Феликс не замечает терпеливо ждущего Минхека у входа. Мужчина явился без приглашения, но ему словно бы даже рады.       Этот альфа всегда обращал внимание на его притягательный запах. Поэтому и сейчас, пряча в объятиях своих жилистых рук, он зарывается носом в укромное местечко, спрятанное под воротом очередной дорогой рубашки, вместо внятного приветствия. Минхек едва не скулит от удовольствия, оставляя легкий поцелуй на темной макушке.       — Подбросить тебя домой?       — Только если завтра утром отвезешь меня на плановый осмотр.       — Отвезу. А сегодня вечером потрудимся ради того, чтобы на узи уже были видны результаты.       — Боже, Минхек, прекрати насиловать мои уши.       — А ты их не грей по поводу и без.       Между этими двумя так и искрит взаимная симпатия. Правда ли? Симпатия к Феликсу, разве что.       — Прекращайте. — в их сторону даже не смотрит, забирает у подоспевшего администратора свое шерстяное пальто и уходит за дверь, растворяясь в холодных объятиях лондонских улиц.       Минхо скалится Минхеку на прощание, бросает взгляд на правую руку, забывая, что оставил сегодня часы на прикроватной тумбе, в спешке собираясь. А потом врезается в чью-то широкую грудь на выходе.       Шелковистые шоколадные пряди, ровный большой нос и щенячий взгляд. Описание сходится. Портрет преступника идентичен. Так вот кто виновен в краже чужого спокойствия.       Хен-дж-ин.       Какой хорошенький щеночек. Только вот взгляд… Взгляд совсем брошенный. Тусклый костер, догорающий на углях первой пылкой влюбленности. Мальчишка смотрит вслед ровной стройной фигуре с щемящей сердце тоской. Феликс скрывается в незнакомом автомобиле спустя пару мгновений, за которые в его маленькой скудной душе происходит армагедон вселенских масштабов. Потерял? Неужели?       Минхо наблюдает за трагикомедией тихо. Вслушивается в треск чужой души. А потом – подхватывает мальчишку под локоть, возвращаясь обратно в ресторан.

***

      В жарких бликах свечей строгое лицо Минхека выглядит до безумия завораживающе. Феликс рассматривает его черты с жадностью. Вспоминает, почему именно этому мужчине удалось заполучить его интерес, ловя встречный вопрос в холодных янтарных глазах напротив.       — Нравлюсь?       — Сам знаешь о своей красоте.       — Хотел услышать это именно от тебя.       Феликс не отвечает, обращает внимание на тарелку с пастой, которую успешно размазывал вилкой уже пятую минуту.       — Твой запах… Немного изменился. — Минхек не оставляет попыток завести более длительный разговор.       — Ты намекаешь о том, что я недавно переспал с кем-то или все-таки забеременел?       — Ты, кажется, сам только что ответил на мой вопрос. Почему тогда все-таки выбрал меня? Плохо трахает?       — Слишком хорошо. — смотрит прямо в глаза, едко усмехаясь, и поднимается из-за стола, не желая продолжать разговор.       Уже поздним вечером, спрятавшись в коконе тяжелых одеял, Феликс чувствует, как Минхек тихо подстраивается к нему сзади и приобнимает за тонкую талию. Горячий выдох опаляет хрупкие позвонки на шее, и Феликс бессознательно льнет ближе к знакомому теплу, растворяясь в крепких руках. Минхек долго курил на кухне, раздумывая о чужих словах, но так и не сумел сделать правильные выводы, решая бороться за выдуманное счастье до конца.       Пары бывают по любви. Искренние, истинные, навсегда. Бывают по нужде, или принуждению. А бывают такие, как у них. По удобству. Потому что Феликс спокойный, стабильный и удобный. Потому что с ним хорошо и можется. Хочется ли? Сами ответа не знают, но думают, что так будет лучше. Для всех. Для социума, в котором придется сосуществовать как новая социальная единица. Так проще. Кому? Тому, кто привык скрываться за масками. Играть искусную роль в театре жизни.       Минхек ласково поглаживает округлые плечи, выглядывающие из-под одеял, и делает вид, что не видит (ослеп!) порочных брусничных пятен на хрупкой шейке с его любимым запахом.       Феликса хочется держать при себе. Жадно и собственнически. Потому что такая омега вызывает только восхищение. Хрупкая, прекрасная и со стальным стержнем во внутренностях. Хищная валькирия, умеющая поражать холодным клинком кошачьего взгляда прямо в сердце.       Утопая в пучине ложных выводов, они переплетаются конечностями, чувствуя, как пальцы дубеют от лондонской сырости, и засыпают в крепких объятиях, стремясь отогреть заледеневшие сердца.       На душе становится невыразимо тяжело уже утром. Феликс всматривается в свое отражение, вслушивается в шум льющейся из крана воды и никак не может натянуть ложную маску на уставшее веснушчатое лицо. Руки неконтролируемо дрожат, и, заплетая привычный хвостик, Феликс психует еще больше, оставляя на голове непонятное нечто. Минхек тихо хозяйничает на кухне, шедеврально готовя глазунью, а омега успевает засмотреться на его широкую спину, думая о чем-то совершенно бессмысленном.       Спустя несколько часов из кабинета гинеколога Феликс не выходит, а выплывает безтелесной сущностью. В руках Минхека он рассыпается на части, позволяя всем заслонам слететь и разбиться в хрустальную крошку. Рыдания вырываются из него неконтролируемо. Чимин вызывает своего коллегу на замену и мягкими движениями уводит растерянную пару в столовую, скармливая Феликсу две порции любимых шоколадных кексов.       Что такого могло случиться в обычное утро среды? Что именно превратило кровящее сердце, покоящееся в разбитой грудной клетке, в маленькую кучку сгоревшего пепла? Сегодня в кабинете гинеколога Феликс увидел то, что снилось ему холодными ночами. На маленьком экранчике врачу удалось найти маленькое — нет, правда, совсем крошечное — чудо. Ребенок? Что-то подобное, размером с небольшую семечку кунжута.       — Это после эко? — спросил тогда Феликс не своим голосом. Непослушные руки замерли, словно заледенев, пока он глазами вцепился в нечто неведомое на изображении.       — Срок не сходится. Плоду где-то чуть больше четырех недель. Если бы я не знал, что именно искать, мы не смогли бы его заметить. Ты говорил, что у тебя был незащищенный секс после этого?       Не может быть. Не верю. Невозможно.       Все это он выпалил врачу сразу же. Чудес в его жизни не бывает. И факт того, что он нашел удачный генофонд даже не ища. Даже не надеясь! Это не вселяло искреннего доверия.       Чимин же сказал верить своим глазам. И чувствам. Поэтому-то Феликс и поверил. И никакая не кунжутная семечка! Ребенок! Кричать об этом хотелось на весь мир, но он лишь тихо ронял слезы, довольствуясь компанией врача и альфы. И что сказать Минхеку? Поблагодарить за службу? Дать прощальную медаль за качественное выполнение супружеского долга? Обманывать себя Феликс не хотел. И не будет. Он знал и чувствовал, что маленькое чудо, растущее внутри него, это подарок от того, кому он вверил свою холодную симпатию. И как там это чудо с щенячьими глазами? Чем он живет? Скучает?       Феликсу хотелось позвонить Хенджину сразу же. Снова почувствовать неконтролируемую тягу, прикоснуться к длинным узловатым пальцам и спрятать робкую улыбку в чужой лохматой макушке.       Минхек, кажется, понял все. Мужчина продолжал оставаться с ним, выслушал все советы врача и даже сам задавал вопросы по поводу даты следующей консультации.       А потом все закрутилось словно бешеная карусель. Минхо подолгу не выпускал его из своих объятий, балуя сладостями и окутывая своим запахом, позволял омеге прочувствовать уют и защиту. Минхек находился рядом, приезжал на работу, напоминая Феликсу не усердствовать слишком сильно, дарил мелкие подарки и единожды даже принес огромный пакет из детского магазина, наполненный носочками и чепчиками. Альфа не стремился к чему-то большему, сохранял глубоко в сердце привычное тепло к омеге, и просто находился рядом, осознавая, что Феликс давным-давно стал значимой частью его одинокой жизни.       Первый снег пошел только в конце декабря. До рождества оставалось всего несколько дней, и Феликс, вдохновенный подарком Минхека, прогуливался по магазинам с детскими товарами, подолгу зависая у крошечных колясок и люлек. Мороз зимних улиц игриво щипал округлые щеки, Феликс кутался в свой любимый шарф и щурил от удовольствия глаза, чувствуя, как снежинки мягко путаются в его отросших волосах.       Время близилось к обеду, поэтому занятой с самого утра Феликс направлялся в сторону небольшой уютной аллеи возле Браунсвик-гарденс, пока его внимание не привлек небольшой атмосферный магазинчик, ярко украшенный гирляндами, с множеством разнообразных игрушек внутри.       Большие кованые двери, с красочным витражом на стеклах, поддались не сразу же, и в заледеневшее лицо ударила волна теплого воздуха, пропитанного запахом тканей, красок и душистой корицы. Сотрудники в милых чепчиках и голубых рубашечках в горошинку поприветствовали его с явной симпатией, приглашая отогреться и даже отведать их фирменное какао. Феликс знал, что не обладает несколькими сводбодными часами, пару минут назад получив сообщение от заботливого Минхо, что должен был забрать его совсем скоро. Но на заманчивое предложение, все-таки, согласился, принимая в заледеневшие руки большой бумажный стакан с милым рисунком смешных оленей на обертке.       — Я надеялся, что смогу встретить вас снова, хен. — чужой мягкий голос за спиной прозвучал неожиданно, Феликс мелко вздрогнул, засмотревшись на маленькие коллекционные фигурки крошечных котят разных пород и мастей.       — Что ты здесь делаешь? — вернуть на лицо привычную маску отрешенности оказалось непосильной задачей. Размякший с известием о беременности, Феликс и сам заметил, как потеплел его характер за эти несколько недель. С осознанием существования маленькой жизни под его сердцем улыбаться стало словно физически легче.       Признаваясь искренне самому себе, Феликс знает, что ждал этой встречи с замиранием сердца. Длинными вечерами, в компании Минхо или Минхека, ему всегда казалось, что в его просторной гостиной не хватает чего-то нужного. По Хенджину неосознанно скучалось. Мальчишке удалось привнести в его размеренную жизнь яркие краски, разукрасив серые будни, и Феликс оценил подаренные ему ощущения по достоинству.       Словно большой плюшевый медведь с полок уютного магазина игрушек, Хенджин рядом с ним дарил Феликсу ощущения тепла и безопасности. Его длинные волосы отросли еще немного, завиваясь в мелкие кудри, торчащие из-под смешной шапки-ушанки, завязки которой крохотным бантиком украшали его строгий подбородок. Хенджин смотрел на него с теплыми искрами на глазах и сдержанно улыбался, прикрывая омегу от сквозняка, образовавшегося из-за увеличившегося потока посетителей.       — Мой брат приезжает ко мне на праздники вместе со своим сыном. А Сону очень любит пингвинов. Вот я и подумал купить ему еще одну игрушку в его огромную коллекцию.       — Любишь баловать детей?       — Люблю. Сону чудный мальчик, а у меня получается свидеться с ним очень редко. Хочу, чтобы он помнил о своем дядюшке всегда.       Хенджин подкрадывается к Феликсу все ближе, замечает, как мужчина прижимает покрасневшие кончики пальцев к уже остывшему стакану, поэтому незамедлительно протягивает ему свои обычные черные перчатки, предлагая отогреть замерзшие руки. Феликс щурится подозрительно, смущается, но заботу принимает, пряча потеплевшие щеки в мягком шарфе.       — А вы, хен, любите игрушки?       — К чему такой вопрос?       — Вам бы я тоже подарил какую-то. Чтобы было кого обнимать, пока меня нет рядом.       — Вон тот хорек похож на тебя. — от такой святой непринужденности, с которой Хенджин признается в своих чувствах, сердце тревожно сжимается. Альфа ведет себя как всегда ненавязчиво, но заботливо. Считает нужным напоминать омеге каждым своим действием о своей искренней симпатии.       — Хен! Совсем же не похож.       — Не хочешь ничего дарить, так и скажи. — Хенджин замечает в омеге эту манящую игривость и поддается. Плавится от осознания чужой благосклонности и чувствует трепет от такого близкого нахождения к человеку, которого полюбил, кажется, всем сердцем.       — Ну берегитесь, Феликс, я завалю вашу квартиру игрушками!              После этих слов Хенджин сгребает в корзину почти все, на что успевал упасть взгляд Феликса. Не забывает альфа и про огромную подушку в виде белоснежного хорька. На кассе, пробивая каждый товар не спеша, рыженький продавец поглядывает на них как-то странно. С такой довольной, поддерживающей улыбкой. Хенджин не думает об этом. Потому что все мысли о запахе Феликса, который стоит прямо возле него, придерживаясь рукой за его локоть. Сегодня он пахнет совсем не так, как обычно, но самая главная деталь почему-то шустро ускользает от Хенджина, не давая ему понять саму суть.       У выхода их встречает Минхо с теплой вязаной шапкой наготове. Заприметив чужую голую макушку, он натягивает на Феликса теплую ткань, причитая о безответственности. Хенджин наблюдает за всем этим с приятным греющим теплом в душе. О Феликсе есть кому заботиться. За ним есть кому присмотреть, пока он сам делает все возможное для того, чтобы стать лучше. Стать достойнее.       Феликсу хочется отдать все, что он сам имеет. Подарить тепло и ласку. Вверить на вечное хранение горящее чувствами сердце и позаботиться о том, чтобы омега ни в чем не нуждался. Но именно сейчас все происходит наоборот. Феликс – богатый и успешный. Самостоятельный, сильный и независимый. Такой посредственный студент не сможет дать ему ничего. Никакого будущего.       С отцом он уже успел обсудить многое. Именно поэтому брат приезжает так скоро, хотя они не планировали видеться до начала весны.       Семейное дело решено продолжать, поэтому, заручившись поддержкой отца и энтузиазмом старшего брата, Хенджин решился развивать отцовские труды в Лондоне. Несмотря на заинтересованность в it-сфере и обширные знания в программировании, Хенджин с самого детства был ярым поклонником автомобилей и мотоциклов, которыми Юнсок занимался сутками, начиная все в их маленьком скромном гараже. Будучи подростком, он часто сбегал к отцу на работу, а альфа даже не ругал его, когда вместо уроков Хенджин учился вместе с ним менять предохранители и аккумуляторы, либо чинить двигатели и проводку. Громадным подспорьем в его неожиданно проснувшемся бизнес-плане стал Минхо, с которым он нежданно познакомился у одного из ресторанов, принадлежащих Феликсу. Альфа, разбирающийся в недвижимости и нужной документации, за парочку недель преуспел в поиске подходящего здания и надежных связей. Дело оставалось за малым, и Хенджин ожидал лишь своего брата Сонхена, который должен был помочь в подборе персонала и возможных вариантов сотрудничества.       Задумавшись о своем, Хенджин не замечает, как прощается Минхо, уходя немного вперед, давая им возможность побыть еще немного наедине. Учтиво подставленный еще в магазине локоть все также греет чужая ладонь в перчатках, и Феликс настойчиво тянет его за руку немного ниже, губами дотрагиваясь до зарозовевшей щеки, колючей из-за однодневной щетины, даря легкий благодарный поцелуй. Хенджин подвисает, улыбается счастливо и, не давая Феликсу опомниться, мягко хватает того за щеки, оставляя два громких чмока на румяных яблочках худых скул вместо прощания. Они оба краснеют сильнее, но мужчина еще и хохлится, словно воробей, за отросшими волосами челки пряча довольные глаза.       Лишь когда Хенджин подходит к своему мотоциклу, роясь в карманах в поиске ключей, он неловко ловит небрежно вылетевший из рюкзака брелок милого плюшевого медвежонка.

***

      После подобной встречи Хенджин решается на незамедлительные действия по завоеванию холодной и неприступной крепости. Минхо проникается к нему искренней симпатией, поэтому на следующий же день двое высоких альф входят в ресторан неподалеку от собора Святого Павла, будучи увлеченными беседой о близящемся открытии новой автомастерской. Кажется, даже гул голосов немного стихает, когда завораживающий стук дорогих лакированных туфлей разносится по всему залу. Хенджин чувствует себя неуверенно, впервые примеряя на себя роль того, кем он никогда не был. Строгое твидовое пальто непонятного серо-синего оттенка немного жмет в плечах, из-за чего ему приходится неловко горбиться, но вот обувь из натуральной кожи, классической формы с острым носком, стоит заметить, пришлась ему по душе. Незнакомый беловолосый альфа, стоящий у входа в рабочие помещения, смотрит на них так, словно знает, за чем (за кем?) пожаловал сюда Хенджин. И пока Минхо просит подождать его здесь, обещая, что через пару минут вернется уже с Феликсом, этот подозрительный (подозревающий) мужчина приближается к Хенджину решительно, одним взглядом приглашая присесть за барную стойку, пустующую из-за столь раннего часа.       — Минхек. — протянутая рука жилистая и широкая, пальцы немного короче, но запястья более толстые и подвижные. Хенджин бросает взгляд на свои руки, хмурится своим мыслям и отвечает на приветствие, напрягаясь из-за чужой крепкой хватки.       — Хенджин? — за него отвечает Феликс, подоспевший как раз вовремя. — Почему ты сегодня без шапки? Та, в которой ты был в нашу прошлую встречу, пришлась мне по вкусу.       От взгляда на Феликса младший альфа загорается, словно тысячи разноцветных гирлянд. Глупая улыбка лезет на лицо, когда Хенджин осознает, что нравился омеге именно таким. Что никакие туфли, пиджаки и пальто не смогут покорить чужое сердце. Искренность? Возможно. Может, Феликс видит в нем что-то теплое и близкое. Что-то родное? Еще неистовей хочется притянуть мужчину к себе. Так невозможно сильно хочется поцеловать и сохранить в своем сердце ту ласковую улыбку, что зарождается в чужих кошачьих глазах.       — Хен! Вы скучали? — и снова улыбка. Снова глупая, от уха до уха. Но Феликс только посмеивается тихо, принимая в руки пальто, учтиво поданное Минхеком.       — А что, если скажу, что да?       — Я не отпущу вас больше.       — Какой самонадеянный студентик. Малыш, ты случаем не потерялся? — Минхек фыркает это себе под нос, но его слова слышат все вокруг. Феликс подходит к Хенджину немного ближе, разворачивая парня к выходу, и с интересом наблюдает за его реакцией.       Хенджин же в чужую сторону даже не смотрит, не слышит и не видит ничего, кроме омеги перед ним.       — Хен, я вот скучал. Очень, — Феликс сам по себе тянется к чужой руке, снова (словно по привычке) хватаясь за подставленный локоть. — Не хотите провести Рождество со мной?       — Может быть, даже хочу.       — Вы еще не пробовали мою стряпню, но вам обязательно понравится. Честно! Вы будете в восторге.       Яркие глаза горят неподдельным восторгом, и Феликс верит. Верит всему, что говорит ему Хенджин, поэтому снова лишь только улыбается, смахивая снежинки с чужой темной кудрявой челки.       — Я планировал заехать за продуктами после работы, но, так как Минхо поработать мне не дал, мы можем направиться сейчас туда. Ты не будешь против?       — Мне нравится все, что связано с вами.       — Какой же ты подлиза.       — Я просто говорю правду, хен.       — Ах, ладно. Пойдем быстрее. А то Минхо с Минхеком перегрызут друг другу глотки. — и правда, остановившиеся у черной машины альфы уже оживленно о чем-то спорили, выясняя отношения. — Если бы я не знал, как сильно они не любят друг друга, подумал бы, что они просто влюблены.       — Вы уверены, что они не начнут драку прямо здесь?       — Не уверен. — свое мнение Феликс подкрепляет хихиканьем, и пока его альфы-надзиратели все еще заняты друг другом, омега незаметно юркает за вовремя подоспевший автобус, быстро перебегая дорогу и утаскивая Хенджина за собой.       Младший альфа смотрит на него с восторгом. Тихое хихиканье прокручивается в голове заевшей пластинкой, и Хенджин уверен, что этот вид смеха – самое прекрасное, что доводилось ему слышать за всю свою недолгую жизнь. Они сворачивают в незнакомый альфе сквер, и Феликс принимается с удовольствием жаловаться на чужую гиперопеку. Хенджин не винит альф в этом пороке, потому что сам стал бы еще большим преступником, не имея сил и возможности ограничить количество заботы и переживаний, когда дело касалось именно Феликса.       — Я бы позаботился о вас намного лучше, хен.       — О да, я это знаю. — и если бы не хитрые искры в его глазах, Хенджин бы даже не подумал о том смысле, который могут нести сказанные им слова.       — Хен! Ну я же не об этом.       — А я не только. Я знаю, Хенджин. Я вижу. И очень тебе за это благодарен. Но все еще не теряю надежд, что ты наконец-то прозреешь и обратишь внимание на кого-то более подходящего тебе по возрасту.       — Но это вы, хен. Вы наиболее подходящий. По всем параметрам.       — У нас с тобой разные интересы, ребенок.       — Неправда! Откуда вы знаете? Я уже взрослый и вполне самостоятельный. Если вы не верите, что на меня можно положиться, то я обязательно докажу вам обратное!       — А если я захочу ребенка? Если это будет не через несколько лет, а вот уже. Сейчас. Беременность и маленький ребенок тоже входят в твои интересы?       — Если это ваша беременность и наш ребенок – я готов. Хен, я разбираюсь в детском питании, умею менять памперсы и удивительно легко понимаю детский неизвестный никому язык. Я часто сидел с моим племянником после школы, пока его родители были на работе. Мне не будет тяжело или противно. Если ваш вопрос заключается именно в серьезности моих намерений, то я готов повести вас под венец уже сейчас!       — И колечко уже есть?       — А вам все расскажи, хен.       В смешливых препираниях проходит весь их путь до супермаркета. Феликс сам не замечает, как легко открывает сердце, позволяя мечтательному ребенку глубоко внутри него получить желаемое. Из детских стремлений в его душе осталась совсем малая часть. Ему лишь хочется любить и быть любимым. Как в глупых сказках, популярных франшизах и заезженных романах. Хочется романтизировать партнера, обычные прогулки в парке и даже походы в магазин.       В преддверии праздников в торговых центрах людей оказывается действительно устрашающе много. Хенджин жмет омегу поближе к себе, забирая на себя ответственность за управление сломанной тележкой. Феликс смешно жалуется на глупых людей, закупающихся в последнюю минуту (будучи таким же), распихивает всех локтями, бубня под нос, что ему-то действительно можно, и критично рассматривает каждый товар, смешно жмурясь на мелкий шрифт. Именно сейчас, наблюдая за тем, как придирчиво Феликс выбирает редьку, рассматривая каждую тщательно и критично, Хенджин понимает, что любит действительно самого прекрасного человека в мире. Потому что так, как выбирает редьку он, ее не выбирает больше никто. И дело ведь вовсе не в редьке.       — Хен, умоляю. Не отталкивайте меня. — слова вырываются неконтролируемо, потому что вертятся на кончике языка уже более полу часа.       — О чем ты говоришь, ребенок? — румяный Феликс смотрит на него так мягко, так заботливо, что у Хенджина щемит сердце и сводит зубы от чувства собственной ничтожности. Разве заслуживает он чужой любви?       — Вы лучшее, что есть сейчас в моей жизни. Я хочу встретить с вами Рождество, Новый год, Хануку и День Благодарения. День Независимости, ваш и мой Дни Рождения, а еще Пасху, может быть даже Китайский Новый Год. Понимаете? Я жадный и мерзкий. Я недостоин и толики вашего внимания. Но у меня нет сил отказаться. Поэтому, пожалуйста, потерпите меня еще хотя бы чуть-чуть.       — О чем же ты толкуешь! Откуда у тебя вся эта дурь в голове? Родители тебе не говорили, что ты лучше всех в этом мире, не целовали на ночь в лоб и пропускали твои игры в средней школе? Кто тебя так недолюбил, малыш?       — Я сам, хен. Мои родители самые прекрасные во всей вселенной. Но рядом с вами я чувствую себя наивным и бесполезным.       — А если я скажу, что рядом с тобой чувствую себя в безопасности? Что если скажу, что думаю о тебе, когда остаюсь один? И не могу забыть, когда вокруг полно людей. Ты сам так нагло ворвался в мою жизнь, а теперь думаешь, что я так просто тебя отпущу?       — Я, кажется, влюбился по уши, хен.       — Я очень тебе сочувствую, малыш. — Феликс нервно отставляет тяжелые сумки в сторону, натыкаясь спиной на двери в подъезд, удивляется тому, как быстро они дошли до дома, и не дает себе передумать, хватая Хенджина за горячие ладони. — Но, кажется, чувствую то же самое.       Второй поцелуй их в жизни становится словно первым. Феликс чувствует, как трепещет душа от ощущения чужих сухих губ, что касаются так нежно. Хенджин едва ли не скулит ему прямо в рот, захватывая в крепкие обьятья, и целует глубже. Кусает, вылизывает и жмурится до искр под крепко заплющенными веками, не желая отпускать. Никогда и ни за что!       В квартире их ждет недовольная парочка самопровозглашенных надзирателей. Минхо ворчит себе под нос, недовольно распаковывая сумки с продуктами, помогая Феликсу на кухне, пока Минхек одним взглядом приглашает Хенджина в гостиную. На мужской разговор.       Хенджин не запоминает ни слова. Отвечает на автомате, игнорирует не нарочно вылетающую грубость из чужого рта и думает. Думает только о полных губах вкуса спелой вишни. Как же хочется поцеловать его еще раз. Еще и еще. До скончания веков. Пока не иссохнут губы. Держать бы его в своих руках вечность, слово дракон, охраняющий свою главную драгоценность.       Как же хорошо все-таки любить!

***

      Рождественское утро не привнесло в жизнь ни капли сказочного настроения, разбивая любые ожидания о незыблемую стену в виде «обеспокоенных» родителей. Феликс о своей беременности отцам благоразумно не сообщал, но чудилось ему, что родительские сердца чувствовали что-то неладное. Иной причины для того, чтобы вызванивать сына под дверью его же собственной квартиры в семь утра Феликс не мог даже представить.       От того, как беспардонно они ввалились в квартиру, занимая кухню и наводя там порядки, Феликс ощущал тошноту похуже, чем от токсикоза. Привыкший постоянно разговаривать с ребенком внутри него и еще чаще держаться за пока еще плоский живот, Феликс прилагал титанические усилия для того, чтобы укоренившиеся привычки не проявились именно сейчас.       Хотя родителей, кажется, собственный ребенок интересовал не сильно. Пока папа проводил инспекцию холодильника, на нюх проверяя готовые блюда, отец рассматривал чистоту варочных и рабочих поверхностей. Привыкший к подобным особенностям, Феликс не сильно волновался, решив, что важнее всего сейчас найти свою любимую бандану с ушками и наконец-то умыться.       К собственному удивлению мужчина уже привык к тому, что последние дней десять он встречает в отражении лучшую и посвежевшую версию себя. Сейчас и он стал замечать здоровый румянец на увеличившихся щеках и даже счастливые искорки в усталых глазах. Усталых, потому что растущая кроха внутри него не давала папке спать по ночам, предпочитая проводить это время на унитазе, мучая либо мочевой пузырь, либо еще более страдающий желудок. Но Феликс жаловаться даже не думал, он знал, что маленькая горошинка внутри него именно так проявляет свой «характер», не давая родителю забыть о крохотном жителе в своем теле.       От утренней рутины пришлось оторваться в момент, когда негромкие переговоры родителей, что перекочевали в гостиную, прервал тихий, даже немного робкий звонок в дверь. Лишь по самому этому звуку Феликс знал, кто именно пожаловал к нему с самого утра, поэтому наиважнейшим делом стало добраться до двери быстрее, чем родители. Так что к коридору он буквально бежал, прошмыгивая мимо папы совсем незаметно, упрашивая того дальше заниматься своими делами, пока Феликс узнает, кто именно пожаловал к нему так рано.       За дверью, в терпеливом ожидании, стоял никто иной, как Хенджин, который не только навещал его до пугающего часто, но еще и участвовал в приготовлении праздничного обедо-ужина на Рождество, задержавшись в этой квартире вчера до полуночи.       Альфа стоял в полюбившейся Феликсу шапке-ушанке, улыбаясь так тепло, как умеет только он. В руках, спрятанных за смешными варежками с оленями, Хенджин держал несколько веточек красивой омелы, которую он тут же поднял над их головами, улыбаясь теперь откровенно лукаво.       — Вот же хитрец.       — У вас нет выбора, хен. Случайным образом омела оказалась прямо над нами, так что мы просто обязаны поцеловаться.       Отказать Хенджину было просто невозможно. Отказать Хенджину, который использовал свой коронный щенячьий взгляд было задачей провальной, невыполнимой и просто катастрофически опасной. Поэтому Феликс запросто притянул парня ближе к себе, хватаясь за завязки на шапке, и оставил слюнявый громкий чмок на специально выпяченных пухлых губах. От столь незамысловатой ласки Хенджин почти расплылся лужицей, сверкая счастливыми глазами, пока их робкую идиллию не прервал громкий оклик отца, который интересовался, почему Феликс пропадал в коридоре так долго.       От чуткого взора Хенджина не ускользнуло, как встревоженно вздрогнул мужчина, замявшись на несколько секунд, пока не взял эмоции под контроль. Он громко крикнул, что вернется через несколько минут, и посмотрел на Хенджина с такой явной просьбой, что у того тревожно защемило сердце.       — Хен, если вы хотите, я, как настоящий преданный дракон, могу украсть вас из замка и спрятать в своей надежной пещере.       — Нет, малыш. У меня нет выбора, эти пытки мне придется пережить в любом случае.       — Тогда я с вами, хен!       Именно так в утро Рождества они оказались в подобной неловкой ситуации. За минувшие полчаса родители удосужились только поздороваться, больше не проявляя ни толики интереса к неожиданно пожаловавшему гостю. Феликс подобному раскладу событий был только рад, пряча Хенджина на кухне. Только рядом с этим альфой ему удалось спокойно выдохнуть, позволяя себе расслабиться.       Забота о Хенджине помогла переключиться, поэтому он с радостью взялся за готовку оладьев, позволяя альфе приготовить горячий шоколад для них двоих. Расслабившись слишком сильно, Феликс не замечал, как все чаще его рука непроизвольно опускалась на живот, поглаживая его или просто касаясь в невольном желании почувствовать ребенка еще ближе. Хенджин молчал, но замечал. Давно заметил кучу витаминов, которые Минхо скармливает хену каждый день. Замечал отекшие ноги, утреннюю тошноту и непонятно увеличившуюся заботу со стороны двух старших альф.       Не выдержав столь длительного молчания, Хенджин не придумал ничего лучше, чем разбавить обстановку для начала более серьезного разговора.       — Хен, позволь мне сейчас позаботиться о тебе. — он усаживает Феликса за стол ненавязчиво. Предлагает тому подушку, которую омега благодарно принимает, и продолжает жарку оладьев самостоятельно, думая, как правильно начать разговор.       Но Феликс решает все за него.       — Я сам могу позаботиться о себе. Я же беременный, а не больной. — он был занят устройством подушки позади своей поясницы настолько сильно, что не заметил даже, что именно вылетело из его рта.       — Вы… что? — у плиты что-то громко звякнуло, Хенджин, подавившись воздухом, закашлялся, и уставился на Феликса до невозможности пораженным взглядом.       — Я… Ничего. Ничего, забудь. Я проговорился. Читал вчера на ночь кое-какую статью, вот и случайно всплыло в голове. — врать не хотелось, но признать правду казалось вещью практически невыполнимой.       — Феликс. — о нет, такого голоса омега не выдержит. Почему-то его имя, вылетевшее из чужих губ, заставило бедра задрожать в непонятном предвкушении. — Я не глупый. И не слепой. Так вы скажете мне правду?       — Скажу. Честно скажу. Только пусть сначала мои родители уйдут. Я не хочу разговаривать об этом, пока они будут находиться в соседней комнате.       — Я понимаю, хен. Пожалуйста, не переживайте. Вам же вредно.       — Хенджин! Я же сказал. Я могу позаботиться о себе. И, даже если ты сомневаешься в этой моей способности, у меня есть Минхо, который может позаботиться обо мне ничем ни хуже.       — И Минхек. — Хенджин хмыкает тихо, но Феликс слышит. А также видит, как что-то меняется в чужом взгляде, от чего желудок скручивается от приятного осознания.       — Ты ревнуешь?       — Я ревную. — альфа оказывается совсем рядом слишком быстро. Он смотрит нежно, ласково и покровительственно. Словно все это время Хенджин лишь позволял другим альфам находиться рядом с Феликсом. Словно всегда знал, кому именно Феликс принадлежит.       Поцелуй выходит скомканным, Хенджин не хочет затягивать его слишком сильно, опасаясь, что чужие родители могут зайти на кухню в любую секунду. Но сил оторваться от желанных губ просто нет. Он вгрызается в рот, словно в сладкую мякоть сочного фрукта, обнимает за талию, перетягивая Феликса на себя, и понимает, что остановиться сейчас не сможет.       Как хорошо, что отец Феликса обращается к сыну еще из гостиной.       — Феликс, нам с папой нужно ехать. Ты придешь на вечернюю службу?       Омега не отскакивает от Хенджина, как ошпаренный, лишь отстраняется на жалкие миллиметры, прячась в сильной шее и тихо усмехаясь.       — Нет, у меня другие планы.       — Очень плохо. — старший омега входит в кухню спустя минуту, повязывая на тонкой шее вычурный шелковый шарфик. Феликс остается в сильных руках, спиной опираясь на твердую грудь, не позволяя Хенджину выпустить его из своих объятий. Старший омега окидывает их лишь быстрым презрительным взглядом, заканчивая свою мысль. — Тебе стоило бы прийти туда. Мы познакомили бы тебя с Донсу. Он шикарный альфа. Богатый и достаточно взрослый, чтобы обеспечить свою будущую семью. Я показывал твои фотографии его папе. Они остались довольны, так что ты подумай.       Хенджин игнорирует камень в свой огород вместе с презрительным взглядом, что освежает не хуже ведра ледяной воды, вылитого на голову. Он стискивает Феликса в своих руках сильнее, не желая отдавать мужчину кому-либо еще. Но омега успокаивает его ласковыми поглаживаниями по предплечьям, смотря папе в глаза смело.       — Вам уже пора, папа. Отец заждался.       Эту откровенную грубость старший омега игнорирует, нервно выходит из кухни, оставляя пару наедине.       Только лишь когда входная дверь звучно хлопает, оповещая о отбытии родственников, Хенджин тихо вздыхает, зарываясь в темные волосы, приятно пахнущие выпечкой, и на выдохе шепчет, опаляя чувствительное ухо горячим дыханием:       — Хен, вы извините меня за мою грубость, но ваши родители – это нечто… отвратительное.       Феликс на это не отвечает ничего, сам осознает, как подобная сцена выглядела со стороны, но не зацикливается на этом. Свыкся и переборол старые страхи, наделяя себя стальным стержнем вместо ранимых внутренностей, поэтому-то открыть такую большую (страшную!) тайну, непосредственно касающуюся Хенджина, попросту не смог. Рассказ о беременности его собственным сознанием приравнивался к безнравственному поражению с белым флагом и смертельной плахой в финале. Так сильно страшно было остаться одному и потерять тот самый (особенный) лучик света в бескрайней тьме несправедливой судьбы. Эгоистично и собственнически Хенджина отпускать больше не хотелось. Феликс свыкся и прикипел к теплой улыбке, ласковым взглядам и мягким поглаживаниям по макушке.       Хенджин заботился о нем, как умел. Покупал самые лучшие спелые и сочные фрукты, ухаживал совсем по-джентельменски, отодвигая стул, для того, чтобы Феликс мог присесть, или галантно открывая любые двери перед ним, дарил маленькие скромные подарки с огромным смыслом и просто был собой. Дарил тепло, заботу и любовь. И Феликс тоже потихоньку влюблялся. Прятал покупки для их общего ребенка, переживал о том, что живот становится немного больше, и избегал слишком интимных касаний, но все равно влюблялся.       — Беременность, хен. Расскажите мне.       — Я не уверен, что подобными разговорами нам стоит портить столь чудесный праздник.       — Я не успокоюсь, пока не узнаю. Феликс, прошу, просто доверьтесь мне до конца.       И Феликс доверился. Усадил в мягкое кресло в гостиной, отдал чашку остывшего шоколада и принес толстенную папку со всеми его анализами и диагнозами. Рассказать обо всем, что ему пришлось пережить, борясь за свое дитя, оказалось многим проще, чем представлялось. Слова лились из него словно горный ручей, не прерываясь, а Хенджин внимательно слушал, пока не пришло время задать самый главный вопрос.       — Значит, последняя процедура эко оказалась удачной?       — Нет.       — Тогда я не понимаю. Это ребенок… Минхека?       — Нет.       — Тогда что же! Объясните, иначе я так и не пойму всей сути! — натянутые нервы и так на пределе, гудят со звонким звуком рвущихся струн. Выразить свои догадки – это выше его сил. Поэтому приходится терпеть, пока сам омега не решится признаться.       — Это твой ребенок, Хенджин. Наша с тобой маленькая кроха сейчас растет внутри меня.       — Наша? Хен, вы сказали наша! — Хенджин на омегу налетает неконтролируемым вихрем, хватает того в свои медвежьи объятия и целует все, что попадается под губы. Феликсу приходится бубнить ему ответ куда-то в крепкое плечо, действительно опасаясь за целость ребенка в такой крепкой хватке.       — Сказал.       — Тогда как так получилось… С первого раза?!       — Как-то так получилось.       — Хен, это ведь значит, что мы созданы друг для друга! — глаза светятся чистым обожанием, и Феликс падает в пучину этих чувств.       — Ребенок…       — Хен, я уже давно не ребенок! Не называйте меня так. Тем более, когда внутри вас растет мое дитя. Я будущий отец! Я будущий отец… — и как же сложно, оказывается, в подобное поверить.       Следующий час они вдвоем ютятся на одном небольшом кресле, утопая в подушках и обсуждая разные мелочи. Феликс жалеет, что брат Хенджина уехал так рано, лишая их возможности познакомиться. Альфа обещает, что новых встреч будет очень много, нужно лишь немного подождать и довериться ему, Хенджину, полностью. Следом альфа выпытывает следующие даты визитов к врачу, показания и рецепты, обещая, что Феликс будет жить лучше, чем любой другой беременный человек во всей вселенной. Мужчина снова верит, снова ведется на красивые слова, но не боится. Хенджин уже давным-давно чувствуется родным.       Позже они перекочевывают на кухню, принимаясь за подготовку к праздничному обеду. Хенджин предлагает включить веселую музыку, и под стремную подборку из ютуба альфа принимается шутливо плясать вокруг Феликса, скорее мешаясь, чем помогая.       Как вся эта вакханалия превращается в поцелуи не замечает никто из них. Просто в один момент, устав плясать, Хенджин утыкается подбородком в чужое округлое плечо, аккуратно забирая из маленьких рук разделочный нож. Он направляет Феликса к раковине, моет ему руки, оставаясь за его спиной, и разворачивает наконец к себе лицом, разглядывая любимые глаза с кошачьим взглядом. Мужчина выглядит более спокойным и довольным, чем когда-либо, и Хенджин боится закрывать глаза, стремясь не потерять это чудное виденье. Феликс позволяет ярким искрам зажечься в своем взгляде, а Хенджин нетерпеливо тянется к желанным губам, прижимая омегу к себе как можно ближе. Мужчина поддается и даже позволяет усадить себя на кухонную тумбу, тихо постанывая в аккуратный поцелуй. Хенджин касается его так нежно, что создается впечатление, словно он заново пытается изучить каждый миллиметр на веснушчатом лице. Под атаку попадают худые скулы, нежные закрытые веки и веснушки на носу. Альфа рискует и кусает покрасневшие уши, ощущая, как Феликс хватается за его плечи, сильно сжимая в своих руках.       — Хен, у вас веснушки даже на ушках. — Феликс не слышит. Он глух и нем, пока эти пухлые губы выцеловывают лицо, даря желанную ласку.       Когда именно большие ладони заползают под его домашнюю майку, нежно касаясь живота, Феликс не знает. Но Хенджин урчит ему в рот, трогает и трогает, поэтому думать просто не получается. Становится так невыносимо хорошо, и непрошенная влага вырывается из глаз, орошая щеки и губы, на которые снова прилетает нежный поцелуй.       — Я вас люблю, хен. Люблю! — и Феликс… может, тоже. Но говорить об этом еще рано. Страшно.       Именно поэтому, стремясь забыться, он позволяет Хенджину уложить себя на спину, с удовольствием ощущая, как чужое большое тело прижимается к нему сверху. Но продолжению сего пиршества не суждено было сбыться, потому что хлопает входная дверь и в следующую минуту в дверях кухни появляются долгожданные гости.       — Фу, я здесь есть больше не буду.       — Можешь вообще больше не приходить. — Хенджин закрывает омегу своим телом почти полностью, не давая Минхеку увидеть Феликса таким разрушенным и уязвимым. Старший альфа на это только хмыкает, оставляя в углу пакет с фруктами.       — Еще чего.       Вместе с новыми гостями в квартире появляется еще больше шума. Заканчивая подготовку к их маленькому пиршеству, Феликс с теплым спокойствием слушает, как глумливо Хенджин отвечает на любые выпады со стороны Минхека. Мужчина знает, что альфы препираются лишь в шутку, а истинных причин для ревности у Хенджина быть не может. И если даже он действительно чувствует себя обделенным хоть толикой его, Феликса, внимания, то омега сделает все возможное, чтобы отец его ребенка был самым счастливым и любимым на всем белом свете.       Минхо, привыкший быть наблюдателем, замечает любые изменения, поэтому, тихо выпивая уже вторую кружку кофе, чувствует, как горячее счастье растекается внутри него от осознания того, что счастлив его близкий друг. Уже сейчас, если тщательно приглядеться, можно заметить, как любимая майка Феликса обтягивает его совсем крошечный упругий живот. После касаний все становится многим яснее. Думая о своем, Минхо даже не замечает, как в действительности тянется к чужому животу, ласково притрагиваясь к нему ладонью где-то в районе пупка. Феликс от подобного застывает на месте, хмурится словно от злобы, но Минхо знает, что именно так он справляется с подступающей волной нежелательных слез.       — Если ты счастлив здесь и сейчас, слезы радости не станут показателем слабости. Как ты нашел силы рассказать ему?       — Он сам все понял, представляешь? — Минхо видит, как светятся его глаза и чувствует, как вместе с Феликсом, становится счастливым и он сам.       — Хенджин не умеет разочаровывать.       — Он прекрасный, Минхо. Чудесный, светлый ребенок…       — Который влюблен в тебя по уши.       — Я не заслуживаю его. — вздыхает тихо, будучи полностью уверенным в своих словах, и в следующую секунду тонет в ласковых объятиях.       — Неправда, хен. Я там переживаю, не зная, куда же вы пропали. А вы тут просто обсуждаете какие-то глупости! Пойдемте смотреть Гарри Поттера, я уже занял нам место на кресле.       — Это именно то, что смотрят современные дети? — вставляет свои пять копеек Минхо, но Хенджин искренне смеется, думая, что Феликсу с друзьями действительно повезло.       Рождество — воистину волшебный праздник. Феликс убеждается в этом самостоятельно. Хенджин весь вечер кутает его в теплый плед, заботливо подкладывает все больше еды и делает просмотр фильмов еще веселее, разбавляя атмосферу своими уместными комментариями.       С дивана они переползают на пол почти сразу, Хенджин незамедлительно предлагает Феликсу подушку, но омега предпочитает выбрать его бедра, поэтому на его руках он усаживается весьма комфортно, засыпая уже спустя час подобных посиделок. На веснушчатом лице фиолетовыми бликами пляшут росчерки разноцветных гирлянд и Хенджин не может отвести взгляд от такой невероятной картины. Минхо снова возвращает в разговор тему новой мастерской, подключая к этой истории еще и Минхека. Младший альфа разговаривает тихо, каждый раз опаляя горячим дыханием чужую лохматую макушку, а Феликсу дремлется еще лучше, когда прямо под ухом мягко вибрирует широкая грудная клетка его мужчины.       Феликс просыпается уже под вечер, когда его большую гостиную украшают отблески от ароматических свечей и яркой праздничной мишуры. Омега ловит взглядом омелу в вазе, укромно пристроенную в углу кофейного столика, и лишь потом слышит теплый смех из кухни. Хенджин сопит где-то у него над ухом, увлеченно жуя какое-то угощение, а Минхек с Минхо, скорее всего, вышли на привычный для них перекур. Все происходящее кажется таким правильным и естественным, что впервые в жизни Феликс чувствует себя действительно дома.

***

      К десятой неделе беременности в жизни Феликса появляется токсикоз утроенной силы и он клянет всех, кто когда-либо говорил ему, что беременность — это один из самых прекрасных периодов в жизни каждой омеги. Гормоны приходят в бешенство, и Феликс никак не может определиться влюблен ли он до безумия или просто съел слишком много спелой клубники. Именно из-за этого (Феликс винит во всем клубнику) он начинает пугливо избегать Хенджина, страшась того, как яркие эмоции просыпаются только рядом с ним.       Ситуацию усложняет факт того, что альфа практически прописался в его квартире, стремясь в своей заботе утопить. Удивительным оказалось то, что подобная опека никоим образом Феликса не обижала, хоть иногда Хенджин вел себя до абсурдного смешно. Мужчина не чувствовал себя ущемленным, униженным или несостоятельным. Просто потому что в каждом чужом жесте читалась неприкрытая и искренняя забота.       Именно эта идеальность Хенджина бесила его до трясучки. Он чувствовал себя несовершенным и виноватым, потому что мерзкое чувство вины и долга не покидало его никогда. Головой он понимал, что Хенджин в восторге от самого факта его существования и прыгать выше головы не было надобности, но альфе хотелось соответствовать. Что Феликс под этим соответствием подразумевал даже он сам ответить не мог.       Подобное подвешенное состояние прекратилось в день, когда Феликс, не выдержав, разозлился на Хенджина из-за того, что тому пришло время собираться домой на ночь глядя. С каждым разом альфу отпускать становилось все тяжелее и его незримое присутствие в повседневной жизни стало просто необходимым. Феликс чувствовал себя зависимым и ненормальным, отвыкнув от подобного проявления таких ярких своих эмоций. Именно поэтому он выпустил Хенджина из квартиры только после того, как взял с него обещание вернуться завтра к нему со всеми своими пожитками.       Совместная жизнь никоим образом их двоих не удивила, потому что они и до этого проводили вместе целые сутки. На двенадцатой неделе живот понемногу начинал расти, и Феликс, все чаще остававшийся дома, буквально каждый час делал его фотографии, отправляя Хенджину, который с головой погряз в новой работе.       Именно на этом сроке можно было сделать первое узи, на котором их малыш будет виден отчетливо. Поэтому, когда Хенджину удалось выкроить свободные от работы часы, они незамедлительно направились к Чимину. Феликсу дико нравилось, что круг близких ему людей значительно вырос. А теперь у него была возможность еще и раззнакомить их всех друг с другом. Чимин встретил пару радостно, восхвалял молодой организм Хенджина, который помог Феликсу добиться того, о чем он мечтал так сильно, и по укоренившейся традиции угостил на прощание шоколадными кексами, учтиво игнорируя глаза, полные слез (причем у обоих будущих родителей).       На улице царствовала метель. Январь выдавался снежным и морозным. Ледяные вихри врывались под куртку, вынуждая ежиться от дикого холода, но Феликс не мог стереть с лица глупой мечтательной улыбки. Они молчаливо держались за руки, пока Хенджин искал в телефоне ближайшее к клинике кафе с вкусным какао. Омеге захотелось чего-то сладкого, и он знал, что не успокоится, пока не наестся до отвала.       Теплое помещение встретило их тихим шумом кофемашины. Хенджин смешно жмурился от снежинок, налипших на его длинные ресницы, и Феликс хохотал довольно, стряхивая с того снег прямо у входа. Было мокро, вкусно и очень хорошо. Они болтали о разных глупостях, пока Феликс уплетал ягодные тарталетки за обе щеки, вспоминая о дне их знакомства. А Хенджин смотрел только на этот любимый болтливый рот и не мог осознать, когда именно его жизнь превратилась в этот дивный сон.       — Я вас люблю, Феликс. Хочу, чтобы вы знали об этом, — маленькая ладонь тонет в его руке, когда альфа накрывает ее бережно, стараясь обратить на себя чужое внимание.       — Я… — и сам тянется к нему. Впервые! — Я тоже.       И в этом «я тоже» так много всего…       Их зима представляет из себя теплые поцелуи, горячие руки и семейные посиделки с чашечкой теплого чая.       Время тянулось словно нуга, и будущие родители ловили каждый миг, наслаждаясь жизнью.       Феликс учится искренне улыбаться и чувствовать счастье. Каждое утро он гордо смотрит на первый их снимок узи, почетно выставленный на самое видное место в гостиной. Ему начинает нравиться йога для беременных, поэтому вместе с Минхеком важные двадцать минут из совместного утра они проводят за занятиями перед большим плазменным телевизором. Альфа в специально подаренным для подобного случая трико всегда поднимал Феликсу настроение, самочувствие которого менялось с завидной скоростью. Факт того, что Минхек делал это специально для него, Феликса, заставлял чувство горячей благодарности разгораться внутри с каждым днем все сильнее.       Второй триместр беременности начинался отвратительно. Вместе с появившейся на улице слякотью в его жизнь пришла (открыв дверь с ноги) боль в пояснице. Из-за подобного неприятного фактора, не дающего возможности спокойно ходить или сидеть, Феликс стал очень нервным и дерганым. Постоянная ноющая боль раздражала до бешенства, поэтому омега срывался на том, кто находился рядом с ним чаще всего. Со временем стало казаться, что самым часто используемым словом Хенджина стало именно «прости». Альфа ходил вокруг него на цыпочках, с энтузиазмом стараясь угодить каждой его просьбе, не видя в чужих капризах ничего смертельного. Вот и этим утром, пока Хенджин заваривал себе кофе, не успевая полноценно позавтракать, Феликс крутился недалеко от него, трудясь над сэндвичами с авокадо и беконом, желая сделать альфе приятно, чтобы тому было чем перекусить уже на работе.       Подобная рутина заставляла отвлечься, к тому же сегодня Феликс собирался посетить свой ресторан, скучая по нудным посиделкам в своем личном кабинете. Последнее время его очень привлекал запах бумаги и гелевых ручек, поэтому он с огромным нетерпением ожидал момента, когда сможет умоститься наконец за своим столом и засесть над бухгалтерией на несколько часов. Витая в своих мечтах, он даже не заметил, как Хенджин чмокнул его в макушку на прощание, спешно накидывая пальто. Но, не получив никакого ответа, молодой альфа вернулся на кухню уставившись на Феликса с непонятным ему выражением на лице.       — Прости? — это слово стало универсальным заклинанием, лучше всего помогающим разгладить хмурую складку между бровей Феликса. В этот раз все сработало с точностью да наоборот. Омега нахмурился еще сильнее, расстроенно цокнул языком на какие-то свои мысли и уставился на альфу с искорками в глазах. Хенджин затаил дыхание, ожидая чужого ответа.

      — Еще раз извинишься – я тебя отшлепаю.       — Хен, что будете делать, если мне понравится?       Еще с наступлением токсикоза в Феликсе проснулось что-то развратное. Гормоны шалили, и очень часто подобные перепады настроения приносили явственные неудобства. Лучшее решение, к которому они смогли прийти — занятие любовью. Феликсу, к примеру, безумно нравилось делать это на кухне. С хорошеньким упругим животиком, расспластаным на кружевных белых скатертях, он выглядел восхитительно. Каждый раз, когда Минхек обедал именно за этим столом, Феликс смотрел на него с ехидством.       Хенджин же полюбил ласки в ванной. Он подолгу мог намыливать чужие волосы дорогим шампунем, с нетерпением ждал момента, когда снова сможет прикоснуться к небольшому животику, и приходил в дикий восторг, когда Феликс позволял поухаживать за ним полностью, послушной куклой расслабляясь в его нежных руках.       Секс стал важной частью их жизни, и Феликс не верил, что альфы могут быть настолько многогранны в этом плане. Хенджин любил его по-разному. Опаздывая на работу, он прижимал его к двери в ванной, затыкая грязный рот (вечно пытающийся похабно пошутить) широкой ладонью, врываясь в горячее тело быстро и нетерпеливо. Иногда, уютными вечерами, они ютились под одним общим пледом и, пока Хенджин выцеловывал чужие округлые плечи с россыпью веснушек, Феликс насаживался на него не спеша, ерзая на бедрах и немного дразнясь. Хенджин любил медленно, страстно, бешено и нежно. Он делал ему так хорошо, как не делал этого никто прежде. И Феликс любил его за это еще сильнее.       Как только лондонская стужа сдала оборону, уступив место робкой весенней ласке, маленькая кроха толкнулась впервые. Феликс, на тот момент увлеченный готовкой синнабонов, рылся в своих запасах корицы, подслушивая громкий разговор своего мужчины, голос которого доносился из гостиной. Хенджин спорил о чем-то с одним важным клиентом, не желая уступать тому в их непонятном для Феликса споре. На дворе все еще было мокро и сыро, но омега подолгу засматривался на улицу, что виднелась из его широкого окна, наблюдая за редкими прохожими, что спешили по своим делам.       Поначалу он даже не понял, что произошло. Феликс опирался спиной на подоконник, ища силы, чтобы нагнуться к духовке и посмотреть, как там поживает его выпечка, когда в его животе почувствовалось странное шевеление. На секунду стало страшно, потом – совсем непонятно. Когда же до Феликса наконец дошло, что это их малыш дал знать о себе впервые, – сердце пустилось в дикий пляс. Феликс немедленно хотел обрадовать Хенджина, поэтому с шальными выражением на своем милом веснушчатом лице он вылетел из кухни словно ошпаренный. И конечно же, альфа испугался. Подумал, что случилось что-то страшное или Феликсу стало плохо, поэтому, в последний раз громко рыкнув на своего собеседника, пообещал, что разговор они закончат позже. В следующую же секунду Хенджин смотрел на Феликса до щемящей боли в сердце ласково. Но омегу это уже не волновало, в ушах он слышал только этот рык, и ему очень сильно хотелось сию же секунду очутиться в их мягкой кровати, чтобы так властно Хенджин рычал уже на него. Перепугавшись еще больше, когда Феликс перестал отвечать на его вопросы, Хенджин совсем сник и уже хотел набирать номер скорой, когда омега остановил его одним легким движением своей руки. Он схватился за его горячую ладонь, прикладывая ту к своему животу где-то в районе пупка, и выжидательно замер. Хенджину хотелось спросить, но Феликс выглядел таким довольным и счастливым, что альфа просто решил ждать чего-то. Это что-то произошло практически сразу. Что-то крохотное, совсем слабое, толкнулось в его раскрытую ладонь, и Хенджин понял все мгновенно. Глаза предательски увлажнились, и, подхватив Феликса на руки, альфа захохотал счастливо, целуя мужчину в розоватые щеки.       — Натискался? А теперь мы идем в спальню и ты будешь рычать на меня.       Ну что ж… Причуды беременных Хенджину нравились. Когда эти причуды принадлежали именно его Феликсу, он был готов выполнить любой его каприз. Даже достать звезду с неба.       Наступление настоящей весны пришлось на неделю, предшествующую Дню Рождению Хенджина, и Феликс ломал себе голову над тем, как сделать для него праздник в этом году незабываемым. С приходом марта в омеге проснулась привычная ему сезонная хандра и почти все силы он тратил на то, чтобы не выдать Хенджину того, как он чувствует себя на самом деле. Именно этот сезон в Лондоне он ненавидел больше всего. Весна делала из города, который Феликс любил всем сердцем, что-то невзрачное и мерзкое. В весеннем Лондоне не было того шарма, за который омега ценил этот город сильнее любого другого на всем белом свете. Поэтому глупое решение поехать на побережье приходит ему на ум не так уж неожиданно.       Ранняя весна не радовала теплой и ласковой погодой, выдувая из головы любые мысли своими буйными ветрами, но Феликсу до невероятного сильно хотелось показать Хенджину свое любимое море. Если бы они жили в Корее, он бы без сомнений повез альфу на Чеджу, вынуждая объедаться невероятно большими мандаринами и спать в каком-то уютном милом трейлере прямо на побережье. Но лететь так далеко в его-то положении было огромным риском, поэтому, порасспрашивав знакомых, он арендовал домик у побережья на острове Джерси. Путешествие на самолете занимало всего час с небольшим, поэтому, посоветовавшись с Чимином, Феликс решился на этот полет с предвкушением.       Как оказалось, в Великобритании все-таки нашлось уникальное и удивительное место, любимое солнцем намного больше, чем какая-либо еще из частей туманной и сырой страны. Пока Хенджин привыкал к машине, которую они сняли на несколько дней их непродолжительного отдыха, Феликс имел возможность насладиться сельскими пейзажами английской провинции, что простирались от аэропорта до самого центра города. Географически остров располагался к Франции ближе, нежели к Великобритании, поэтому в архитектуре прослеживались явные культурные отпечатки французского искусства. Этот остров оказался поистине крошечным, но он собрал в себе калейдоскоп стольких культурных традиций и исторических событий непосредственно связанных с традиционной жизнью Англии и Франции, что все эти особенности сочетались в себе до удивительного гармонично.       Заселившись в их уютный красочный домик, они не стали тратить драгоценного времени, сразу же направляясь к пустующему пляжу, который находился всего в пяти минутах ходьбы от их временного жилья. Небо не радовало горячим солнцем, поэтому тяжелые дождевые тучи мрачным серым пятном отражались в холодных беспокойных водах, завораживая своим устрашающим видом. Хенджин смотрел на море во все глаза, а Феликс не мог оторвать от него свой ласковый взгляд, потому что именно сейчас альфа выглядел как никогда молодым. Несмотря на холод, пробирающий до костей, Феликсу до покалывания в кончиках пальцев хотелось попробовать вкусный пломбир, который именно на этом острове славился своим приятным сливочным вкусом. Омега уплетал мороженое за обе щеки, успевая при этом измазать нос Хенджина в липкой сладости, еще и хохотал до икоты, потому что сейчас они действительно чувствовали себя самыми счастливыми на всей планете.       Каждый вечер они объедались морепродуктами в «Капитан Лобстер» на Виктории Пьер в районе Святого Элье. Это заведение оказалось великолепным местом, чтобы испробовать свежий улов, запасы которого местные рыбаки пополняли ежедневно. Дни за отменным кушаньем и невероятным видом пролетели незаметно. Хенджину полюбилось сидеть на крыльце их временного дома в теплой пуховой куртке, пока Феликс грел его тело своим жаром, комфортно умостившись на его руках. Словно большая коала, омега липнул к нему постоянно, желая забраться на руки и спрятаться в объятиях. Чашка крепкого кофе горячила ладони, и Феликс, словно наркоман, кружил вокруг нее хищным коршуном, упрашивая Хенджина хотя бы просто дать ему понюхать. На время беременности он решил отказаться от всего, хотя бы немного вредного, беспокоясь о своем здоровье искренне. Анализы держались на хорошем уровне, но Чимин никогда не был доволен показателями полностью. Даже подобный пустяковый перелет грозил огромным стрессом для его слабого организма.       После их райского отдыха время полетело с бешеной скоростью. Весна подходила к концу, а Хенджин управлялся на работе так профессионально, что его автомастерская из обычного маленького помещения разрослась в громадное офисное здание со своим собственным интернет-сайтом и приложением. С этим вот приложением получилось что-то невероятно креативное, потому что с помощью него клиенты могли узнавать и сравнивать цены на рынке, заранее бронировать и заказывать запчасти и даже отмечать в календаре даты своих проверок и ремонтов. В общем, Феликс с удовольствием и гордостью ждал момента, когда он сам сможет попользоваться им основательно, после того, как снова сможет вернуться за руль.       С каждой неделей самочувствие становилось все хуже. Феликсу тяжело было стоять дольше пяти минут, поэтому даже поход за продуктами казался для него смертельной пыткой. Ноги отекали страшно, и каждый вечер Хенджин набирал для него горячую ванну, разминая мышцы и читая ему его любимую книгу. Любовь к Мураками у них стала общей, поэтому вечера за чтением стали для них своеобразной традицией. Но как бы альфа не старался, Феликс чувствовал, что его организм едва выдерживает подобную нагрузку. Иногда не хотелось просыпаться вообще, сил на то, чтобы встать с кровати, оставалось все меньше. Феликсу казалось, что сыграй он в бинго, получилось бы стать бесспорным победителем, потому что ему удалось испробовать не себе все самое неприятное, что могла подарить омеге беременность. Чимин говорил, что роды могут быть преждевременными, и Феликс был очень рад возможности того, что этот день мог быть ближе, чем ему казалось.       Май превратился для него в серую зловонную жижу, в которой он тонул и барахтался, не забывая по вечерам закрываться в ванной и плакать от души. Даже не приходилось скрывать заплаканные глаза и покрасневший нос, потому что с каждым днем Хенджин возвращался домой все позже, когда Феликс уже спал или готовился ко сну. Конечно, альфа замечал, что с его любимым творится что-то неладное, но стремление стать лучшей версией себя и достичь значительных успехов в бизнесе ярким пятном закрывало глаза на любые подозрения. Позже, когда Хенджин возвращался к этим воспоминаниям в будущем, он винил себя во многом, потому что еще не знал, что Феликсу придется пережить.       Летом все стало еще хуже, потому что с первого же дня июня началась бесовская жара. Такой в Лондоне не было давно, и Феликс мучился так, как никогда раньше. Он постоянно чувствовал себя потным и вонючим, поэтому Хенджину пришлось перебраться на диван. Феликс не ложился спать рядом с ним, обосновывая подобное поведение тем, что он выглядит и пахнет просто отвратительно. Лишь к началу июля они обратились к профессионалу. Этим делом занялся Минхо, служа личным водителем и помощником в любом бытовом деле. После каждого сеанса психотерапевта Феликс чувствовал себя ужасно разбитым и ничтожным, но именно эта помощь была той, в которой он нуждался больше всего. Ему действительно стоило услышать от совсем незнакомого ему человека, что все, что он делает – не напрасно. Жить стало легче. Совсем чуть-чуть, потому что объявились его любимые родители. После Рождества те решили на неопределенный период вернуться в Корею, испытывая сильную ностальгию по месту, в котором они познакомились и начали строить свою семейную жизнь.       Родители оказались вещью, что добивала уцелевшие нервные клетки Феликса окончательно. Те не давали ему прохода, постоянно обращая внимания на его неприглядный вид и ужасный характер. От них не было спасения даже в своем собственном доме, потому что закрыться и не пускать их в квартиру оказалось вариантом проигрышным. Феликс уже на собственном опыте знал, что его папа не поленится простоять под дверью четыре часа, сменяя настырные звонки на громкий стук в его несчастную дверь. Хуже всего было чувство вины, которое Феликс испытывал перед Хенджином. Альфе ведь тоже приходилось мириться с его невыносимыми родителями, при этом совмещать заботу о своем омеге с работой в компании, которую он сам взрастил. Ночами Феликсу думалось о том, что Хенджину должно быть проще управляться с их маленьким ребенком в будущем, потому что у него уже есть опыт в «воспитании». Его бизнес родился на глазах и был большим и здоровым, имея лишь семь месяцев от роду.       К концу июля Феликс чувствовал себя огромной ядерной бомбой. Он мечтал разродиться еще две недели назад, но его малыш никак не хотел оставлять своего папочку наедине. Чимин умолял его лечь на сохранение в клинику, но Феликсу претила мысль ощущать себя смертельно больным и беспомощным, а не обычным беременным, поэтому он категорически отказывался.       Пугающе спокойно стало в начале августа. Хенджин так сильно испугался, когда Феликс впервые за беременность проспал полные четырнадцать часов, что вызвонил Чимина к ним домой. Как оказалось, ничего страшного не происходило, просто все боли и неудобства внезапно исчезли, а уставшее до изнеможения тело Феликса дало ему наконец отдохнуть. В тот же день Хенджин взял отпуск на две недели и почти буквально привязал себя к ноге Феликса, отказываясь отходить от того хотя бы на минуту. Даже в туалет они ходили вместе. Единственным тревожным звоночком стало то, что омега почти ничего не ел. Раньше он наедался до отвала, потому что ребенок внутри него был еще тем обжорой. Но в эти дни ему даже кусочек не лез в глотку, и причины этому не было. Феликса не тошнило, он не испытывал никаких болей или неудобств, просто почему-то пропало само желание есть. По вечерам Хенджин садился у его ног, делал массаж и болтал с ребенком, прикладываясь ухом к огромному животу. Ребенок часто пинал его крохотной пяточкой в ухо, от чего Феликс искренне хохотал, наслаждаясь их совместным времяпровождением.       Роды стали большой неожиданностью, потому что Феликсу со временем стало казаться, что вот таким пузатым он проходит до конца своей жизни. Под конец отпуска Хенджина в очень поздний вечер у Феликса начались схватки. Привыкший к ложным, омега даже не встал с любимого кресла, продолжая слушать приятный голос своего мужчины, что снова читал ему Мураками. Но минуло десять минут, потом пятнадцать, а схватки так и не прекратились. Хенджин уже давно сидел рядом с ним, придерживая за руку, имея на готове телефон с номером Чимина на быстром вызове. Вызванивать врачей пришлось еще спустя лишних десять минут, когда явственно стало понятно, что Феликс действительно, нет, понимаете, действительно рожает.       Пятнадцатое августа Хенджин официально может ознаменовать днем, когда на его голове появились первые седые волоски. Ребенок мучил Феликса почти до самого рассвета, а громкий плач отцу посчастливилось услышать только в пять часов утра. К нему тогда никто не вышел, с пеленой слез на глазах Хенджин вслушивался в громкий голос врача, который строго раздавал какие-то указания и не мог не думать о всем самом ужасном. Ребенок был здоровым, потому что кричал совершенно точно так же, как и любой новорожденный. Но вот Феликс… С ним что-то было не так.       Дождаться Чимина оказалось настоящей пыткой. Хенджин чувствовал, как натужно работает сердце в его раскуроченной грудной клетке, и не мог сделать нормальный вдох. Феликса хотелось увидеть прямо сейчас, поблагодарить и поцеловать его любимые руки. Страшнее всего была мысль, что он больше никогда не сможет прикоснуться к нему и услышать такой родной голос. Хенджин не замечал влаги на коже, игнорируя слезы, и лишь смотрел на врача во все глаза, ожидая ненавистных слов.       — Хенджин, с молодым папочкой все в порядке. Он живой. Феликс был в сознании до самого конца, но как только услышал крик ребенка – отключился. Его организм устал и ему сейчас требуется отдых и правильный уход. С ребенком все в порядке. У вас родился большой альфа, Хенджин. Чуть больше четырех килограмм. Настоящий рыцарь. Ваш Феликс теперь под двойной защитой.       Ненавязчивая болтовня помогла расслабиться, и Хенджин почувствовал, как тело расслабляется после хороших новостей. После этого все завертелось бешеной каруселью. Уход за новорожденным, помощь Феликсу, проблемы на работе и навязчивые родители.       Феликс был счастлив настолько, что совсем не замечал ничего плохого, справляясь со всеми задачами почти идеально. Он часто плакал из-за удушливого стресса и большой ответственности, но теперь Хенджин всегда был рядом. Поэтому именно он вытирал горькие слезы усталости, расцеловывая своего любимого жениха.       Большой свадьбы им не хотелось, но мечта слетать на Чеджу и объесться мандаринами не покидала никого из них. Малыш рос чудесным. Феликс засыпал около его крошечной люльки почти каждый вечер и Хенджину приходилось укладывать того в их кровать, чтобы спина у мужчины на следующий день не давала знать о себе отголосками колючей боли.       Ханыль стал для родителей всем. Небом и землей, и смыслом жизни. Малыш любил папины уши, покусывая те за мочки, и отцовский нос, вечно норовясь его оторвать и спрятать в кармашек своего любимого комбинезона. Он рос на глазах, быстро соображал и много спал. Феликс утонул с головой в заботах о ребенке, но так же заметил, как вернулось к нему стремление вернуться на работу побыстрее. Он скучал по привычному шуму на кухне, родным сотрудникам и изысканной атмосфере. Наблюдая за тем, как его мужчина делает все новые успехи в своем бизнесе, ему не терпелось внести что-то новое и в свое детище.       В свои полгода Ханыль, играясь с отцом перед обедом, пока Феликс занимался рабочими делами с Минхо в гостиной, сказал свое первое слово. Он настойчиво пытался уцепить Хенджина за щеки или губы, визжал и булькал что-то от веселья, а потом остановился, замер и посмотрел на отца серьезным взглядом, ткнув тому в лицо крохотным пальчиком, повторяя одно лишь слово: «нос». Именно к нему у него никак не получалось дотянуться, приходилось изворачиваться и терпеть подлую щекотку, но отцовский нос ведь был ему так нужен!       — Малыш…       — Первое слово моего сына… Нос? — Феликс расхохотался с удовольствием. Ханыль действительно был сыном своего папы, потому что больше, чем Феликс любил этот ровный безупречный нос Хенджина, его мог любить только Ханыль.       Со временем ребенок начал много ползать и проблем прибавилось с лихвой. Феликс едва успевал бегать за ним по всей квартире, опасаясь, что Ханыль, ползающий уж очень шустро, может пораниться или забиться, предпочитая смотреть на смешного папочку, что играет с ним в веселые догонялки, нежели на то, в какую сторону он пытался от него удрать. Позже начались долгие и веселые попытки научиться ходить нормально, и не успело минуть даже года, как по их уютной квартире, не прекращаясь, разносился топот маленьких ножек в смешных носочках с кроликами, которые подарил малышу хмурый дядя Минхек.       Больше всего Ханыль прикипел к Минхо. У старшего альфы не получалось навещать их слишком часто, потому что количество взваленной на его плечи работы не оставляло времени даже на то, чтобы нормально выспаться. Но каждый раз, когда он приходил к ним в гости, он делал все, чтобы его крестник повеселился от души. В это время Феликс и Хенджин могли найти время для себя, первые месяцы предпочитая просто выспаться по-человечески.       Спустя два года с их знакомства Хенджину получилось выкроить на работе время для медового месяца и, сделав Феликсу сюрприз, они наконец-таки отправились на остров Чеджу. Брачная церемония получилась скромной, но невероятно красочной. Хенджину удалось сотворить для своего мужа идеальный праздник с обилием цветов и зелени. Место для церемонии походило на сказочную поляну, пестрящую лентами и разномастными растениями. Малыш Ханыль счастливо крутился на руках Минхека, желая поскорее оказаться на руках у папочки, который в этот день выглядел по-особенному чарующе. Феликс отрастил длинные роскошные локоны, не обрезая длину ни разу после рождения сына, поэтому на свадьбе он красовался безупречной косой с мягкими волнами и бутонами цветов, спрятанными в плетении. Возмужавший Хенджин стал еще выше, на фоне супруга выглядя взрослым и серьезным мужчиной в свои молодые годы. Прохладный морской бриз облизывал румяные щеки, теряясь среди кудрявых вихрей волос. Влюбленные видели только друг друга.       Видели небо, видели воду и падали вместе, держась друг за друга. Объедаясь цитрусами на берегу моря, все они думали о том, что нашли свое понятие счастья.

***

      С самого утра день у Феликса не задался. В новом доме все казалось чуждым и непривычным, поэтому вместо положенных ему пятнадцати минут на сборы в ванной омега потратил больше получаса, неторопливо разглядывая уютное убранство, трогая новые бархатные полотенца и любуясь плиткой, которую с Хенджином они выбирали самостоятельно. Муж уже давно был на работе, в то время как Феликс смог лишь найти в себе силы, чтобы встать с их нагретой постели. Ребенка нужно было встретить после школы и подбросить в спорт школу, прежде чем поехать на работу к Минхо.       Его любимый старенький мерседес мягко урчал, пока Феликс, связавшись с работниками одного из ресторанов, болтал о сорвавшейся поставке свежих морепродуктов. Часто его жизнь казалась идеальной. Простой и легкой, словно заранее прописанный сценарий, в которой именно Феликс выступал режиссером. Но все заслуги истинно лежали на плечах его супруга. С каждым годом Хенджин становился все мужественнее, взращивая в себе такой же стальной стержень, который когда-то понадобился Феликсу, чтобы выжить. Они стали спасением друг для друга и жили только этим чувством.       Ханыль рос прекрасным человеком, и Феликс восторгался его умениями и интересами искренне. Насмотревшись на отцов, крутящихся словно белки в колесе, но любящих и умеющих дарить счастье, Ханыль и сам захотел стать похожим на них. Мальчик много занимался, учился и работал над собой. В близящиеся шестнадцать он был стройным и высоким, настоящим джентльменом, которые всем сердцем любил только одного омегу. Папа стал для него тем самым, единственным. Именно смотря и вдохновляясь Феликсом, зная историю своих родителей, у Ханыля получалось двигаться дальше, опираясь на своих родителей, и лепить из себя лучшую свою версию.       Папа, по их любимому обычаю, встречал его после школы каждую среду, подбрасывая его на тренировку и следя за тем, чтобы сын обязательно пообедал. Из-за того, что на родительские собрания приходил только Хенджин, никто не знал, как выглядит его папа, поэтому омегу, что встречала Ханыля после занятий принимали за его взрослого любовника. Феликс действительно выглядел восхитительно. Не изменяя своему стилю, он отдавал предпочтение строгому изысканному пальто и красивым ажурным блузам. Сбегая со ступеней, Ханыль смотрел на то, как длинные кудрявые локоны треплет легкий весенний ветер, и не мог поверить своему счастью. Ханыль своего папу любил. Он поцеловал веснушчатую щеку, улыбаясь своим мыслям, и, только когда уселся за пассажирское сиденье, заговорил со смешинками в голосе.       — Папуль, а ты знаешь, что все они думают, что ты – мой омега.       — А твои одноклассники в курсе, что мне давно даже не сорок? — Феликсу искренно понравилось услышанное, поэтому он расхохотался довольно и представил реакцию Хенджина, с которым захотелось поделиться этой историей сейчас же.       — Пап, ты себя в зеркале видел? Ты выглядишь моложе, чем отец!       — Малыш, ты только папе такое не говори. Но комплимент засчитан.       Ханыль не стал говорим папе, что Хенджин тоже не оставался без чужого внимания. Зная, каким его отец был, когда родители познакомились впервые, Ханыль понимал, что ради своей семьи Хенджин изменился очень сильно. Из яркого, беззаботного молодого парня, который светился небрежной юностью, отец превратился в статного уверенного мужчину, который подобно горделивому льву пугал своей силой, но делал все возможное для защиты и счастья своей семьи. Так уж сложилось, что именно Хенджин приходил на все родительские собрания, поэтому множество одиноких омег-родителей считали, что у него попросту нет мужа. Никто не обращал внимание на обручальное кольцо, которое он хранил как зеницу ока, и тем более, никто не верил новостным сайтам, которые регулярно обновляли их совместные фотографии, освещая небольшие подробности личной жизни, считая, что эти отношения – лишь фарс на публику. Перенявший от Феликса стиль в одежде, Хенджин был дивно хорош. Его статура, бархатный голос и уверенный острый взгляд зачаровывали каждого. Поэтому папуле знать подобного не стоило.       Сегодня же среда оказалась особенной. Феликс всегда предпочитал обедать в своих же ресторанах, поэтому с сыном они не изменяли своей традиции, но Ханыль не знал, что отец присоединится к ним. Точнее, не знал об этом никто кроме самого Хенджина, который решил сделать сюрприз сыну и мужу.       Феликс по привычке выбирал укромный столик вдали от толпы, предпочитая наблюдать в окно за мерной жизнью обычных прохожих, пока Ханыль, не глядя в меню, делал заказ за них двоих. Хенджин появился в зале неожиданно, отряхивая широкие плечи от бурых листьев. Не раздеваясь, он прошел к столику, за которым сидела его семья, и потрепал сына по кудрявым волосам, опускаясь на стул рядом с Феликсом, не забывая поцеловать того в прохладную щеку. Такие сцены Ханыль любил больше всего. Сложно было не заметить, как сильно горели любовью глаза его отца, когда тот смотрел на человека, который показал ему истинное счастье. Кушали они молча, точнее родители молчали, с интересом слушая истории Ханыля, пока Хенджин вдруг не перебил его.       — Слушай, сынок, а не пора ли тебе на тренировку?       Когда Ханыль глянул на часы, подаренные папой на пятнадцатилетие, которые он носил не снимая, с ужасом понял, что почти опоздал.       — Папа! Я опаздываю! Ты сможешь меня подвезти?       — Ханыль, сколько можно гонять своего папу как личного водителя! Я уже заказал тебе такси, оно должно подъехать через три минуты, — пока его сын торопливо собирался, Хенджин со всех сил старался скрыть мальчишескую ухмылку, ощущая, как его омега толкает локотками ему под ребра.       — Зачем ты так? Я же мог его отвезти. — Феликс дождался, пока Ханыль попрощается с ними, целуя папу в щеку, торопливо напяливая куртку уже на пути к выходу, и только тогда недовольно повернулся к мужу.       — Я соскучился.       — Да что ты! А я соскучился по сыну! Разве не имею права провести с ним немного времени?       — Имеешь, — Хенджин ласково целует его в шею, поглаживая стройную талию сквозь дорогую ткань рубашки. — Но я взял выходной и очень хотел побыть с тобой наедине.       Мурчащие нотки в его голосе наводили Феликса на не совсем приличные мысли. Он, кажется, успел только моргнуть, не успевая проследить за тем, как именно они попали в его кабинет. Но думать об этом не было времени. Хенджин, словно сорвавшийся с цепи, не мог оторваться от лебединой шейки, помечая ту укусами и засосами. Горячее тело в грубых ладонях плавилось от родных касаний. Хенджина выворачивало наизнанку от бесконтрольного желания запрятать Феликса глубоко в своем сердце. Дикая, немного помешанная любовь горячила кровь, заставляя ту бурлить по венам, разжигая еще большую страсть.       Омега умел быть послушным, Хенджин выучил и привык к этому. Феликс умел таять в его руках, отдаваясь полностью и позволяя делать со своим телом все, что альфе было угодно. Но сейчас было совсем по-другому. Сейчас Феликс отвечал на его напор с не менее звериной страстью. Омега больно тянул за темные волосы на затылке, заставляя наклоняться Хенджина, как можно ниже к его лицу, чтобы Феликсу не нужно было становиться на цыпочки. Хенджин же всем своим горячим телом вжимал мужчину в дубовую дверь, не желая выпускать родное тело из объятий. Феликс гнулся под его напором, рычал и кусался, не желая отдавать тому первенство. Но, когда альфа подхватил его на руки, сметая со стола бумаги, Феликс позволил сам себе расслабиться. Он был желанен и желал. Хищная мощь в каждом чужом движении завораживала, заставляя подчиниться. Феликс уже не слышал, как скрипит натужно старый стол, как громко урчит его довольный муж и как звонко приходит сообщение на телефон Хенджина.       «Отец, я хочу братика»       Хенджин тоже хочет еще одного ребенка. Получится ли? Он не знает. Но очень постарается.       Феликс тонул в любви и знал лишь одно. Именно тот глупый мальчишка, сделавший все, чтобы заполучить его любовь в свои руки, показал ему одну неприглядную истину.       Все глупые-глупые люди боятся глупых-глупых чувств.