Бархатцы

      — Что ты делаешь?       Сонхва понял, что напугал Хонджуна, увидев, как тот возился с карандашом меж двух пальцев. Хонджун сидел, сгорбившись над столом в гостиной общежития, уже чуть больше часа, и лишь однажды ненадолго выходил. Прошло около сорока минут, когда он внезапно ворвался в комнату, полностью прервав увлеченную игру Юнхо и Минги, и взял одну розу из букета, который они отодвинули в сторону. Почти так же быстро, как Хонджун появился также быстро он и ушел, оставив парней в недоумении сидеть и глядеть на проем, из которого Хонджун появился совсем недавно.       Юнхо и Минги, похоже, были слишком увлечены своей игрой, чтобы задумываться о выходках своего лидера, и вернулись к более интересной игре, но Сонхва не переставал задаваться вопросом, что же задумал Хонджун.       С тех пор как они переехали в новое общежитие, Сонхва высказал всего две просьбы: во-первых, не оставлять посуду в раковине на ночь; во-вторых, всегда разрешать ему ставить в гостиной хотя бы один букет из цветов. Уен частенько дразнил его, но Сонхва настаивал на том, что цветы украшали любое пространство без каких-либо усилий, и Сонхва был прав, поскольку это было его требование, ибо за покупку букетов всегда отвечал Сонхва. Он каждый раз менял композицию, в месяцы, когда у кого-то из ребят был день рождения, он следил за тем, чтобы в букет входили цветы, подаренные им, а в одном или двух случаях Сонхва выбирал букет в соответствии с текущими событиями в группе.       Букет «Дежавю», дополненный дыханием океана среди брызг синего и черного, был его любимым до сих пор. Однако в начале года у него появилась сильная привязанность к включению бархатцев в каждую заказанную им композицию.       Это началось во время американской части тура в начале года, когда свежевыкрашенный рыжеволосый Хонджун поправлял свой берет, стоя в витрине цветочного магазина. Сонхва подошел к нему сзади, намереваясь помочь, но вместо этого разразился неудержимым смехом по поводу того, что берет Хонгжуна идеально отражал красные бархатцы, растущие прямо за окном. Хонджун просто пробормотал что-то о том, что те цветы не соответствовали его образу, но он был не настолько наивен, чтобы не заметить внезапное появление бархатцев в качестве завсегдатаев общежития.       В то время как постоянный заводила группы Уен был на каком-то свидании с Ёсаном (оба отрицали, что это было что-то романтическое, но если спросить Сонхва, то это был просто повод спрятать лицо от дразнящего взгляда своего младшего), в общежитии было ужасно тихо. Без своего партнера по преступлению Сан тихо сидел в наушниках, играя во что-то, а Чонхо был на одном из многочисленных дополнительных занятий по вокалу, которые компания запланировала для него в связи с предстоящим камбэком.       Поэтому в свободное от работы время Хонджун уединился в свою комнату, чтобы заняться… чем-то?       Сонхва не смог бы сказать, чем именно, даже если бы приставил дуло пистолета к голове — иногда Хонджун был совершенно непредсказуем, и сегодня был один из таких случаев. До его внезапного появления, чтобы совершить кражу цветка, Сонхва почти забыл, что Хонджун был в общежитие. И как только прошло достаточно времени после подозрительного поведения лидера, Сонхва решил пойти и убедиться, что он не надел на себя стебель бархатца и не умер. Конечно, это было неожиданно, ведь все, что делал Хонджун, отличалось некой изюминкой. К несчастью для Сонхва, именно эта изюминка заставила его безумно влюбиться.       — Эм, ну, — ответил Хонджун, быстро кладя один лист бумаги на другой, — просто рисую.       Сонхва недовольно поморщился, даже если Хонджун не обратил какого-либо внимания, чтобы увидеть, и Сонхва подошел ближе к столу. Было ясно, что то, что Хонджун накрыл, и было «рисунком», верхний лист был покрыт неразборчивыми каракулями и одним сообщением самому себе, которое, как был уверен Сонхва, гласило «верни Минги его туфлю (в единственном числе)». — Что ты рисуешь?       Хонджун, наконец, поднял взгляд на Сонхва, и тот немного пожалел, что не сделал этого тоже — его сердце всегда предательски трепетало, когда их взгляды встречались.       — Просто… свой мерч на день рождения. Компания хочет получить его к следующей неделе, — в его голосе прозвучала напускное разочарование, из-за которого Сонхва не мог не сдержаться, чтобы ущипнуть того за щеки.       Хонджун даже не вздрогнул, не отмахнулся от него, как от любого другого, но Сонхва не позволил себе зазря мечтать.       — Есть какая-то особая причина, по которой тебе понадобилось украсть один из моих дорогих бархатцев?       Хонджун после этого явно несколько раз открывал и закрывал рот, обдумывая, как бы ему это объяснить, но потом, похоже, сдался и показал лист бумаги, над которым работал. Сонхва слегка задохнулся, когда увидел на листе творение — идеально воспроизведенные цветы, искусно выполненные и помеченные соответствующими деталями — «это должно быть черным», «лепестки должны быть отдельными». Рядом с помеченной версией было множество других попыток нарисовать бархатец, все они были нацарапаны или просто зачеркнуты, и Сонхва вдруг понял, зачем нужен был Хонджуну цветок.       — Джуни, — почти прошептал Сонхва, наклоняясь к Хонджуну, чтобы лучше рассмотреть предложения, написанные на листе, он даже не заметил, как Хонджун не проследил за его действиями, а просто все время не отрывав глаз от него, — это прекрасно. Это будут серьги, как думала одна из фанаток?       Хонджун сначала кивнул, или, по крайней мере, Сонхва предположил это по неясному движению, которое он увидел краем глаза, но потом Хонджун понял, что ему нужно поделиться мыслями, пока Сонхва любовался рисунком. — Да. Я подумал, что им всем теперь найдется что надеть на концерт, но, наверное, это глупая идея…              Они им понравятся, — уверенно оборвал его Сонхва, оглянувшись на Хонджуна и внезапно осознав, как близко они сейчас находились, склонив лица.       Если Сонхва на мгновение и засмотрелся на губы Хонджуна, кто мог его винить?       Прочистив горло, Сонхва выпрямился, снова напустив на себя привычный профессионализм, который он показывал в рабочее время: он искренне надеялся, что этого было достаточно, чтобы отвлечь внимание от легкого румянца, как назло покрывшего его щеки.       — Если ты сейчас не сильно занят, то ужин будет через минут так двадцать, думаю, — сообщил наконец Сонхва, не заметив, как глаза Хонджуна заблестели от разочарования — волшебный момент был упущен бесповоротно. — Сан и Уен к нам не присоединятся, но Чонхо и Минги должны скоро вернуться. Тебе позвонить, когда все будет готово?       Хонджун снова кивнул, чувствуя себя ужасно похожим на одну из тех игрушек, которые люди ставили на бардачок в машинах. — Это было бы здорово. Спасибо, Хва-хен.       Мягкая улыбка, брошенная в сторону, независимо от того, отказался ли Хонджун от этих ненужных обращений или нет, Сонхва все-таки вернулся на кухню, у него случился небольшой сердечный приступ только тогда, когда он осознал, что в своей гейской панике позволил картошке свариться.       Не удержавшись, он бросил взгляд на поредевший букет, отстраненно удивляясь, почему Хонджун так внезапно вдохновился таким цветком, с одной стороны ничем не примечательным.              Серьги получились более чем прекрасными, чем Сонхва или Хонджун могли себе представить, и, по словам последнего, фанаты были в восторге от них. Хотя Сонхва еще и не видел их лично, он пролистал множество постов, в которых поклонники отмечали их группу, показывая серьги во всей красе, и Сонхва испытывал странное чувство гордости, зная, что его цветами восхищался не только он.       Это случилось в будний день в конце января. Сонхва вышел из душа, вытирая полотенцем еще мокрые волосы и стараясь, чтобы капли не попали на домашние штаны. Он пока не решался надеть рубашку — пижама, в которой он спал, была весьма светлой, чтобы наверняка испачкаться в еще не вымывшимся черном пигменте, если бы он попытался переодеться.       Потерев уставшие глаза и надеясь, что душ избавил его от остатков липкой туши, Сонхва повесил мокрое полотенце на дверь. Через три дня они должны были лететь в Японию, и Сонхва не чувствовал себя готовым к этой всей суете.       Последний месяц был расписан по минутам — промоушен «Халазии», фан-мероприятия и репетиции к туру, — а это лишь некоторые из всех хаотичных событий. Сонхва был более чем готов к хорошему трехнедельному сну, но шести часов ему пока что хватало — это было неидеально, но он знал, что это точно больше, чем могли довольствоваться некоторые из парней: Сонхва всегда делал вид, что не получал вселенской важности уведомления о сообщениях Минги в четыре утра, или что он не просыпался, чтобы увидеть, что Есан был активен три часа назад на Playstation — и даже несмотря на это, все они спали куда больше, чем их глубокоуважаемый лидер.       Он всегда был в процессе ответов на телефонные звонки или уходил на студию по принуждению Идена. Любой мог бы подумать, что завтра у них был бы новый альбом, учитывая, как мало они видели Хонджуна в общежитие.       Поэтому так удивительно, что в семь часов вечера в четверг Хонджун вошел в гостиную с таким видом, как будто выполнял важную миссию. Обычно в будние дни Иден засиживался в студии допоздна и Хонджун всегда был с ним, словно воробей под крылом матери, утешаясь присутствием своего наставника, если тот ему понадобится. Обычно именно в такие вечера Хонджун успевал сделать больше всего работы.       И вот он стоял, широко раскрыв глаза, в дверях собственной спальни, а Сонхва сидя на нижней кровати во всей своей красе после душа, смотрел тупо в ответ.       Сонхва слегка прикусил щеку, смущенный тем, что его застали врасплох в одних трусах. Мгновенно среагировав, он схватил первую попавшуюся толстовку, которая оказалась под рукой, и натянул ее на голову. Только когда толстовка была уже надета, и в нос ударил прилипший к ткани одеколон дорогого парфюма, он понял, что вещь, которую он украл, принадлежала Хонджуну. — Джуни, привет! — Сонхва заставил себя улыбнуться, чтобы скрыть противную неловкость, на что Хонджун запоздало ответил тем же.       Он, казалось, на мгновение забыл, зачем он здесь и перезагрузившись, прежде чем шагнуть дальше за порог. Хонджун мог, даже не открывая рта, услышать претензии, которые должны были прозвучать по поводу открытой двери, поэтому он небрежно захлопнул ту ногой, опережая любое ворчание, которое могло бы извергнуться изо рта Сонхва.       — Ты рано вернулся? — скорее вопрос, нежели утверждение.       — Идену надо было уехать домой: что-то насчет последних штрихов для свадьбы. — Конечно, Сонхва совсем забыл, что их продюсер должен был жениться завтра, — я подумал, что без него у меня вряд ли что-то бы вышло.       Сонхва снова улыбнулся, на этот раз более решительно, и в коротком этом действии чувствовалось некоторое озорство: — Наконец-то решился узнать, чем я занимаюсь по ночам?       — Полагаю, ты убираешь на кухне, потому что когда я прихожу домой, там всегда чисто, и Минги ни за что не сделал бы этого ни в один из дней, — поддразнил Хонджун, слабо фыркая, и весь их диалог скатился к привычному балагану как обычно.       — Черт. Что-то снова пошло не по плану.       Хонджун рассмеялся: красивый звук, который Сонхва мог слушать снова и снова, задыхаясь и утопая в нем как в первый раз. Хонджун, сделав еще один шаг, подошел ближе к Сонхва, притом теребя нечто в кармане джинсов.       — Вообще-то, у меня есть кое-что для тебя, — признался Хонджун, доставая из кармана черную коробочку и становясь прямо перед кроватью.       — Уже делаешь предложение, Ким Хонджун? Хотя бы пригласи меня на свидание сначала! — пошутил Сонхва, но Хонджун почему-то не засмеялся. Вместо этого он открыл крышку, чтобы показать два изящных украшения в форме оранжевых бархатцев.       Сонхва слабо выдохнул и протянул руки, чтобы провести по глиняным лепесткам.       — О, Джун-а, вживую они еще прекрасней.       На мгновение воцарилась тишина, Хонджун все также наблюдал, как Сонхва прослеживал кончиками пальцев золотые контуры, поворачивая при этом смешно голову, чтобы увидеть, как серьги переливались на свету. Было странно видеть, как такой взрослый и серьезный парень становился таким мягким из-за каких-то аксессуаров. Благоговение Сонхва прекратилось только тогда, когда одна из рук Хонджуна осторожно вытащила серьгу из пазов.       Положив коробочку на тумбу, Хонджун обернулся к Сонхва, приподняв брови с легкой дрожью в руках: — Можно?       Сонхва слепо кивнул.       Он позволил бы Хонджуну взять его куда угодно, если бы тот только попросил.       Несмотря на очевидность происходящего, мозг Сонхва не успел «понять», что сейчас произойдет, и руки, нежно прижавшиеся к коже, вернули к реальности быстрее, чем можно было представить.       Одна рука Хонджуна оказалась под челюстью, наклонив голову Сонхва так, чтобы проколотая мочка была к нему лицом, а другой рукой Хонджун ввел конец серьги в маленькое отверстие. Слегка высунув язык в сторону и ища вход, Хонджун выглядел до безобразия милым.       Кончики его пальцев были мягкими, почти невозможно было догадаться, что он целыми днями работал над музыкой, клацая по клавиатуре и клавишам, от него смутно пахло ароматом леса, который, как узнал Сонхва, он дарил ему на Рождество.       Сонхва не думал вначале, чтобы это был бы один из подарков для Хонджуна (возможно, он переусердствовал и купил тому восемь подарков), но, пробуя духи в парфюмерном бутике, он наткнулся на один парфюм, из-за которого в голове срау же возник образ Хонджуна. Лес, успокаивающий, непредсказуемый, но безопасный — это был точно Хонджун.       Сонхва смутно ощущал, как пальцы «перестали» касаться его подбородка и «переместились», чтобы закрепить серьгу в ухе. Он не мог понять, было ли это на самом деле или ему приснилось. Сонхва, правда, когда почувствовал тяжесть единственной серьги в своем ухе, понимал, что все это реальность, но Хонджун все также казался миражом.       Хонджун даже не заметил, как Сонхва уставился на него, но стоило поднять глаза, как с его губ сорвался дрожащий вздох, когда он был удовлетворен проделанной работой, их глаза встретились, и время, казалось, замедлилось еще сильней, — если это было, конечно, возможно. Сонхва почувствовал едкое и скребущее желание заплакать, а Хонджун и это заметил. Прежде чем Сонхва успел осознать происходящее, Хонджун провел рукой по щекам Сонхва и вытер слетевшую одинокую слезу с щеки.       Потом Сонхва наконец-то понял.       Серьги. Бархатцы. Он все понял.       А затем он впервые услышал Хонджуна.       — Для меня? — сумел вымолвить Сонхва, голос едва ли был выше шепота, но еле заметная улыбка, появившаяся на лице Хонджуна, стоила того, чтобы попытаться нарушить созданную ими тишину.       Хонджун снова погладил щеку Сонхва большим пальцем, еще влажную от слез, — для тебя.       Сонхва не знал, кто сдвинулся с места первым. Все, что он знал, это то, что в тот момент, когда его губы встретились с губами Хонджуна, все вдруг встало на свои места: тяжесть в ухе ощущалась так, как будто так и было всегда, пальцы Хонджуна были невероятно теплыми на его щеках, а сердце билось и билось безутешно, пока вдруг не затихло с таким ярким падением, что у него и вовсе закружилась голова.       Губы Хонджуна были такими же мягкими, как и его пальцы, мягкими и знакомыми, Сонхва с трудом верил, что они впервые предавались чему-то подобному. Когда Сонхва нашел руками спину Хонджуна, притянув того к себе, Хонджун почти что споткнулся о край кровати; ему нужно было лишь изменить угол наклона головы, чтобы сохранить равновесие.       Хонджун словно был создан для того, чтобы быть рядом с Сонхва. Чтобы целовать только Сонхва.       Не было ни фейерверков, не было ни грузового поезда, который бы передавил легкие — был только Хонджун, который являлся стрелой в сердце Сонхва.       Сонхва не мог не застонать огорченно, когда Хонджун отстранился, и он потянулся за чужими губами вновь, получая новый поцелуй, — обещание, что это не последний раз; но ни один из них не был готов полностью отстраняться. Их лбы прижались друг к другу, дыхание выравнилось, пока они не вдохнули одновременно, и самым странным, но самым приятным образом, это было так, словно они это проворачивали каждый день.       Это было так правильно.       Легкое щекотание еле отросшей щетины Хонджуна о лицо Сонхва было таким домашним, что вызывало радость, а когда Хонджун вновь наклонился, чтобы прижаться губами к уху Сонхва и прошептать миллион и одно обещание в простой фразе, и Сонхва понял, что находился там, где должен был быть в данный момент.       — Мой бархатец.