одиночество

Сколько слов утекло. Сколько вина было выпито, сколько колких осуждающих взглядов. Как же больно они режут кожу, проникая по венам к самому сердцу. Сколько раз он должен был извиниться? Сколько ещё придётся жить в пустом гнетущем молчании? Как же надоело. Надоело, но по-другому не выходит. Ужасно хочется рассказать, всё рассказать и объяснить. Он должен понять… Он должен принять. Простить? Раздумья в немой беседе всегда поддерживал лишь алкоголь. Только горячительные напитки были способны наполнить душу своим мёртвым теплом, создавая иллюзию, где Кэйа был не одинок, где его мог касаться самый дорогой на свете человек. Этот человек ненавидит его? Винит? Точно да. Но почему? Почему ты так ненавидишь его, дорогой Дилюк? Он действительно хотел быть честен с тобой, поделиться тем, что так душило все эти годы, мешало жить и здраво мыслить. Почему своим показным холодом ты так точно бьёшь? Дилюк, разве ты не видишь за натянутой улыбкой всю ту боль, которую Кэйа сейчас терпит? Терпит, терпел, и видимо, будет терпеть. «Вам надо поговорить!» Как? О чём? Начать с погоды, а закончить ситуацией того дня? Кэйа не желал лгать. Ни тогда, ни сейчас. Слова, шедшие из глубины души, может не в самый подходящий промежуток времени, вырвались наружу, оставив шрам в том числе и на лице. К сожалению, физические изъяны скрыть одной лишь ухмылкой не удастся. Этот шрам, пришедший вместе с несчастным глазом бога, который, ей богу, хотелось швырнуть в стену, чтобы тот разбился на тысячи частей, подобно сердцу Кэйи. Ненавидит себя. Ненавидит «Родину». Ненавидит всё, что связано с ним самим. Безобразный шрам, ужасная улыбка и мерзкое поведение. Трусость. Просто разговор! Сколько бесед он ведёт день ото дня с незнакомцами? А сколько с самым близким человеком на планете? Ни одного. Кэйе так мало редких фраз и просьб не напиваться до беспамятства. Он жаждет прикосновений, ласковых слов о любви. Кто бы что ни говорил о прелестях одиночества, но это худший компаньон. Такой навязчивый, заполняющий собой всё пространство, но одновременно давящий полной тишиной и пустотой. Одиночество — ужаснейшее, что может случиться с кем-либо и Кэйа прочувствовал это на своей шкуре. Ну, где он там? Как он там? Слишком много вопросов в голове, когда он продолжительное время не навещает таверну. Когда красные глаза не стреляют пронзительным взглядом, пока руки увлечены усердным протиранием бокалов. Когда резкие движения не достают очередную бутыль. Кэйа не мог выбрать для себя, что же лучше: видеть Дилюка каждый день или забыть вовсе. Он нуждался в этой вспышке света, меж тёмных ночных домов, в этом полузабытом запахе свежих цветов. В улыбке, последний раз брошенной в далёкой и светлой юности. Время решаться. Ради него — всё. Без него — ничего. — Пройдёмся? — неожиданно бросает Кэйа, перед коронной фразой Дилюка, сообщающей о закрытии. Враз напрягшись, последний всё же нерешительно кивает, будто соглашаясь на невыгодную сделку. Пара выходит из таверны, вдыхая полной грудью свежий, уже холодный воздух летней ночи. Они молча бредут куда глаза глядят, следуя друг за другом. — Прости. — выдавливает Кэйа, наделяя одно лишь слово всем сожалением, которое копилось внутри долгие года. Он остановился, неловко сжимаясь в проходе между домами. Спутник, так же замедлив ход, замирает на месте, ожидая. — Я… Я даже не думал о… Шпионаже… Связей у меня нет ни с кем… и я бы не стал предавать Мондштадт, отца, а особенно — тебя. — Нет. — резко бросил Дилюк, разворачиваясь. Кэйа, вскинув брови, даже несколько растерявшись, заметил на лице то же чувство — сожаление. — Я виноват. Я был молод и глуп. — Кэйа опустил глаза, неловко улыбаясь. — Теперь же, дашь мне ещё немного времени, Кэйа? — Дилюк впервые за долгое время обратился к нему так… Так по-простому. Вновь внутри разлилось тепло, как когда он принёс Кэйе букет потрёпанных ветряных астр, улыбаясь. — Почему ты ничего не говорил мне? — Я думал, что ты отмахнёшься. Подумаешь, что я шучу. — Боги, во всём Мондштадте лишь один я знаю, что шутишь ты действительно отвратительно и не впопад. — делая шаги навстречу Дилюку ответил Кэйа, под его тихий хмык. — Тогда, преподай мне пару уроков.