Ego Interitu

— Ты вообще собираешься вступать в комитет по выпускному? — забавляясь, спросила Куинн в понедельник, когда они вдвоем шли на хор. Он использовал эту отговорку столько раз, что она вполне могла стать реальным предлогом. — Я даже не иду на выпускной. С чего мне вступать в комитет? Куинн пыталась прикусить язык, правда пыталась, но не сдержалась. — Ты бы точно пошел, пригласи тебя Андерсон, — это должно было прозвучать как шутка, но вышло чуть резче, чем планировалось. — Может быть, да. — Ты бы что угодно сделал, попроси он тебя об этом, верно? — её голос звучал обвинительно. Конец терпению пришел слишком быстро. Курт остановился посреди коридора, дожидаясь, пока мимо пройдут слонявшиеся ученики. Отсутствие публики придало ему смелости, чтобы противостоять ей. — Я и без твоего осуждения отлично справляюсь, ясно? Я думал, мы договорились. — Кстати об этом… — начала она и не успела закончить, как Курт побледнел. В её руках была власть покончить со всем. Они оба это знали. Она также знала, что это был бы самый лучший исход. Но она дала обещание. И этого было достаточно, чтобы она держала язык за зубами. — Ты же никому не сказала, правда? — спросил Курт, пытаясь не выдавать панику в голосе. — Я держу рот на замке. Просто я хотела поговорить с тобой. Его ужас сменился напускной бравадой. — Я не в настроении для твоих лекций, — пренебрежительно сказал он и развернулся, направляясь в хоровой класс. Она схватила его за плечо и развернула лицом к себе. Она не собиралась говорить об этом именно в тот момент, думая оттянуть хотя бы до следующей недели. Но если этому суждено было случиться, то это мгновение было настолько же подходящим, как и любое другое. — Курт, послушай… — начала она, но при виде его закатанных глаз, она едва сдержалась, чтобы не ударить его. Во-первых, потому что она не занималась рукоприкладством (часто), и во-вторых, потому что они были друзьями. Вроде того. — Куинн, я правда не хочу сейчас выслушивать всё это… — Прекрати! — сорвалась она. — Хватит думать, что ты знаешь, что я собираюсь сказать, когда я даже рта раскрыть не успела. — Но я знаю, что ты собираешься сказать, — возразил Курт, и тогда её терпению окончательно пришел конец. — Всё, завязывай уже, а то на хор опоздаем. — Мир не вертится по твоей указке, Курт! — закричала она. Его изумленное лицо заставило её осознать собственную громкость и чуть успокоиться. — Если мне есть что сказать, я скажу это. И не важно, насколько это может тебе не понравиться. Она дождалась, когда Курт начал слушать её по-настоящему. — А теперь послушай. Я лишь хочу удостовериться, что ты понимаешь, во что ввязываешься. — Я отлично осведомлен. — Нет, это ты так думаешь. Ты ведешь себя нерационально, так что иногда даже те вещи, которые кажутся правильными, в какой-то момент могут оказаться твоими худшими решениями. — Ты — последний человек, чтобы читать мне нотации по поводу плохих решений. Яд в его голосе застал Куинн врасплох. Она и забыла, что за всеми этими ангельскими чертами скрывался бессердечный дьявол, коварный подлец, который смог заставить её замолчать одними словами. Но она сделала вид, что её это не задело. Было необходимо продолжать. — Да, я совершила немало ошибок. Но я извлекла из них выводы. Только потому что ты не видишь моментальных последствий своих поступков, не значит, что- — Ты думаешь, я не знаю о рисках? Не знаю, чем всё может обернуться? Да я только об этом и думаю, — он сделал шаг вперед. Его глаза пронзали её насквозь. — Но, знаешь, что? Я устал. Мне надоело сомневаться из-за всего хорошего, что со мной происходит. Мне надоело извиняться за то, что я счастлив. — Тебе не нужен он, чтобы быть счастливым… — мягко сказала Куинн, испытывая ошеломляющее сочувствие к сбитому с пути мальчику. — Я лишь хочу помочь. — Мне не нужна твоя помощь. Ты не моя мать, Куинн. И в тот момент она осознала, что Курт понимал её намного глубже, чем она предполагала. Потому что это было бы идеально. Курт потерял мать, она потеряла ребенка — они нуждались друг в друге. Ему была нужна помощь, а ей было нужно помогать. И она даже не осознавала этого до тех пор, пока возможность не была упущена. Не важно. Ей надоело быть понимающей. Она подойдет к этому вопросу так, как надо было с самого начала: бессердечно. Она сделала шаг вперед, еë каблуки безжалостно клацнули о плитку пола. — Ты — самовлюбленный недомерок. Сидишь себе и думаешь, что весь мир тебя ненавидит, оправдывая этим свои безрассудные поступки, — начала она спокойно. — У тебя есть друзья и семья, которые тебя любят. Но ты так увлекся своей выдуманной жалостливой историей, что считаешь, будто она дает тебе право делать, что ты захочешь, без каких-либо последствий. Знаешь, что происходит между тобой и Андерсоном? Длинная, растянутая истерика. Курт стоял словно контуженный. Она продолжила. — Хватит себя жалеть. Ну побили тебя пару раз за то, что ты слушаешь Барбру Стрейзанд? Ну отказали тебе пара парней? Ну остался ты без матери? Плохие вещи просто случа- Она услышала шлепок до того, как почувствовала его. Звук разнесся эхом по коридорам, повторяясь снова и снова. В ушах зазвенело. А затем зажгло щеку. — Ты ничего обо мне не знаешь, — прошипел он выверенно и взвешенно. Каждый слог колол, словно клинок. Его лицо сковала жестокость. — И ты ничего не знаешь о нем. Мне не нужно ничего о нем знать, чтобы понимать, чем всё это закончится, подумала она, когда он развернулся и ушел.

***

— Ты какой-то загруженный, — сказал Чендлер в экране ноутбука тем вечером. Он помогал Курту с тригонометрией. — Математика — тяжелый предмет, — объяснил Курт. — Никогда в жизни мне не понадобятся эти дурацкие матрицы, но— — Нет, как будто у тебя проблемы. В жизни, а не с математикой, — пояснил Чендлер. — Что-то случилось? Конечно, что-то случилось. По большей части, Куинн. И конечно же было еще и письмо, о котором Курт даже не осмеливался думать, потому что это была еще одна огромная проблема. Одной ночью он задумался о нем, все еще взвешивая вероятность того, что это была одна из хитрых уловок Куинн. Но их ссора только подтвердила, что это был кто-то другой. Куинн была прямолинейной. Тайные встречи и анонимные письма были совсем не в её стиле. Кем бы ни был этот человек, он не желал раскрывать себя. И Курт решил, что позволит им это делать. Он узнает, кто это (судя по написанному, по крайней мере) в следующую среду в пять вечера в спортивной раздевалке. И да, Курт отлично понимал, насколько это была сомнительная затея. Именно поэтому он решил не тратить время и силы на раздумья об этом. — Ничего не случилось. А теперь прошу, помоги мне покончить с этим, пока я не пропустил новую серию «Волчонка». — Просто запиши её. Очевидно же, что то, что ты мне скажешь, будет куда важнее. — Мне нечего тебе говорить. Я в порядке. Правда. Самая обычная неделя, — настаивал Курт. — Так значит поэтому твой сегодняшний образ не сочетается? Курт замер, словно ослышался. Он нервно рассмеялся, дожидаясь, что Чендлер объяснит шутку. Но у того вид был как никогда серьезный. — Прошу прощения? — Твоя одежда не сочетается друг с другом. И выглядит при этом просто ужасно. Это оскорбительно. Курт фыркнул, осматривая себя и готовясь поспорить, но вдруг осознал, что Чендлер был прав. Он выглядел так, словно одевался в кромешной темноте, черт подери. Это было отвратительно. Он был отвратителен. — Я поэтому и понял, что что-то не так. Потому что ты никогда в здравом уме не дал бы мне увидеть подобное уродство, — закончил Чендлер. Надо было что-то сказать. Потому что иначе Чендлер от него не отвяжется. — Ладно. У меня есть один… секрет, — признался он. — И моя подруга узнала о нем. Но она не одобряет этот секрет. Вообще, это выбор, который я сделал. И она считает, что это глупый выбор. — Тебя так расстроило чье-то мнение? — Дело не только в этом. Я всё не могу избавиться от чувства, что… что если я ничего не буду делать, то она обязательно расскажет всем о моем выборе. В том числе и моему папе. А ему это совсем не понравится. — Это что-то нелегальное? — Да, — вздохнул Курт. — Но не… никому от этого не плохо. Мне от этого не плохо. — Значит наркотики? — предположил Чендлер. — Я не стану тебя осуждать. Все мы накуривались хотя бы раз, и мне кажется, это вполне себе здоровый выход для- — Я никогда не притрагивался ни к чему, что было куплено без рецепта, — заверил его Курт. — Не важно, что это, — сказал Чендлер, бросая догадки. — Важно, чтобы ты перестал переживать из-за этого. У таких, как мы, всё само собой встает на свои места, понимаешь? Мы словно… постоянно вытягиваем короткую спичку, а однажды раз — и всё. Ты понимаешь, о чем я? — Нет. — Короче, карма — та еще сука. Но вместе с тем, она может быть очень доброй, если захочет. И почему-то благодаря таким простым словам плечи Курта чуть расслабились. — Хм. Ну да. Наверное, — согласился он, чуть улыбаясь. — Супер. Теперь, раз уж с этим покончено, переоденься во что-то менее оскорбительное. У меня сейчас глаза расплавятся. Курт рассмеялся и послал его куда подальше, прежде чем направиться к шкафу, чтобы расправиться с тем чудовищем, что он осмелился назвать образом.

***

— Спасибо тебе большое, — с благодарностью сказал Блейн, замешивая тесто. — Каждый раз они заставляют именно меня проводить эти дурацкие родительские собрания. — Может быть, мамаши просто тащатся от бабочек? — насмешливо предположил Курт. — Ты любишь мои бабочки. — Я терплю твои бабочки, — поправил его Курт, окуная палец в тесто, чтобы попробовать. Блейн шлепнул его по руке. — Ты разве не за здоровый образ жизни или что-то в этом роде? Курт слизнул с пальца шоколад. — Нет ничего страшного в том, чтобы побаловать себя иногда. На кухне Блейна они горбатились над несколькими видами десертов для спонсорского собрания родительского комитета, которое давало возможность женщинам средних лет нарядиться, собраться вместе, посплетничать и поучаствовать в аукционе, все средства с которого жертвуются школе. Или, если быть конкретнее, жертвуются чирлидерам, поскольку из достоверных источников Блейн знал, что Сью шантажировала больше половины этого родительского комитета. И конечно, они втянули в это и Блейна, по большей части потому, что он, по их словам, был «красавчиком». Он согласился заняться подготовкой к сладкой ярмарке перед самим собранием. Разумеется, он тут же подумал о Курте. Сам он был бесполезен, когда дело касалось выпечки, а вот насчет Курта он знал, что именно благодаря ему все сладкие ярмарки, которые проводил хор, окупались в момент. К тому же, он был официантом на предстоящем мероприятии. — Знаешь, а ведь когда я пытался что-то испечь в последний раз, всё пошло совсем не по плану. Глаза Курта игриво загорелись. — Да ладно? Расскажи. Блейн покачал головой. У них было не так много времени, чтобы тратить его на воспоминания о прошлом. — Это была катастрофа. И давай на этом закроем тему. — Всё так плохо? Ты что, устроил пожар? Блейн отстраненно рассмеялся. — Нет. До этого дело не дошло. Блейн думал, что вполне мог бы рассказать Курту эту историю. Он мог бы рассказать о том, как он хотел испечь торт на 24-й день рождения Себастиана. Мог бы рассказать, как он включил миксер на самую высокую скорость и тесто разлетелось по всей кухне. Или как Себастиан вернулся домой раньше на целый час и просто уставился на Блейна, покрытого глазурью и отчаявшегося чуть ли не до слез. И как он смеялся. И помог прибрать беспорядок. И как следующие два часа они пекли торт вместе. И как вечером, когда они оба чувствовали себя свободными и бесплотными, Себастиан повернулся к нему и сказал, что это был, наверное, лучший день рождения в его жизни. И как Блейн осознал, что любит этого мужчину так сильно, что его сердце было готово разорваться. Блейн мог бы рассказать всё это Курту. Но не совсем понимал зачем. Даже когда Курт чуть нахмурился, зная, что учитель что-то скрывал, Блейн не почувствовал ни капли вины. Когда Курт станет старше, он поймет, что самая важная часть любых отношений — это то, что остается недосказанным. Духовка просигналила. Курт, концентрация внимания которого была как у пуделя, позабыл об их разговоре и взял прихватку, чтобы достать противень. Он без труда справился с этим и поставил печенье на стол за ними, ворча о том, что Блейну действительно стоило потратиться на охлаждающую подставку. Когда он поворачивался, то задел запястьем обжигающе горячий противень и громко выругался. Блейн тут же подскочил к нему, нежно взял ладонь Курта в свою и быстро подвел к раковине. Он держал его руку под холодной водой с минуту. Курт облегченно вздохнул, едва унялась боль. — Шрама ведь не останется? Блейн убрал руку Курта из-под крана и осмотрел ожог. На ней уже начал вздуваться волдырь, но не было ничего, о чем стоило бы беспокоиться. Первые пару дней будет выглядеть страшновато, но со временем всё придёт в норму. Для Курта же это, наверное, ознаменовало конец жизни. Но Блейн знал, что это была лишь поверхностная травма и что были вещи и пострашнее. — Сомневаюсь, — сказал он, поднимая глаза от легкого ожога и успокаивающе улыбаясь. — Всё с тобой будет хорошо. И этот факт вызывал в Блейне невероятную зависть.

***

Поначалу Курт переживал, что Куинн нарушит их уговор — всё-таки он чуть ли не набросился на неё. Можно сказать, она имела на это полное право. Но она, верная своему слова, хранила молчание. Курт даже чувствовал себя немного виноватым за то, что дал ей пощечину. Немного. Намного больше его волновало это дурацкое анонимное письмо. Между уроками, Блейном и пьесой, которую он проглотил от корки до корки, он совсем потерял счет времени. Среда наступила без предупреждения, даже не давая ему возможности улизнуть. Абстрактная кучка слов, нацарапанных на клочке бумаги, станет реальной и ощутимой около пяти вечера. Так что, конечно, Курт упаковал легкий перекус, прежде чем отправиться на встречу анонимным/ой отправителем. Он успевал как раз вовремя, проходя по пустым коридорам, типичным для второй половины среды, когда почти все ученики после занятий сразу уходили домой. Он прошел мимо нескольких задержавшихся — наверное, таких же как и он сам, которые по средам оставались на репетиторство. Но когда он вошел в раздевалку, там не было ни души. Единственный намек на то, что кто-то живой когда-то был здесь, заключался в еле ощутимой вони носков и разочарования. Он грациозно плюхнулся на одну из лавок и начал ждать его (или её. Но мысль о том, что какая-то девушка могла захотеть встретиться с ним в мужской раздевалке казалась странной.) Пару минут спустя он начал подозревать, что письмо и в самом деле было чьим-то глупым розыгрышем, так что можно было спокойно о нем позабыть. Всё дело было лишь в его смехотворной паранойе. Почувствовав облегчение и признав себя немножко глупым, он поднялся и направился к двери. И тогда он услышал голоса. — Какой же он баран. — Реально. Поставил мне «два» за то, что я не сделал длительный лист. — …ты имеешь в виду «титульный лист»? — Ага. Их голоса становились всё громче. — Тебе нужна серьезная помощь, чувак. — Да плевать. Ты домой? — Надо прибраться в шкафчике. Покеда, ‘зимо. — Давай. Курт знал, кто это был, еще до того, как они вошли в раздевалку, но именно встреча лицом к лицу заставила его кровь вскипеть. — Хаммел, — практически с насмешкой произнес Карофски. — Тебе чего надо? — Я должен задать тебе тот же вопрос, — огрызнулся Курт, тут же принимая защитную позицию. Карофски уставился на него так, словно у Курта что-то застряло в зубах. А затем он сделал нечто по-настоящему жуткое. Он улыбнулся. — А ты не трус, чтобы взять и прийти сюда. У Курта не было времени на игры с неандертальцем, он лишь хотел узнать, что заставит Карофски держать рот на замке. — Слушай, просто скажи, что тебе от меня нужно. — Ничего особенного, — угрожающе произнес Карофски. — Я хочу, чтобы твоя пидорская задница свалила из моей школы. Курт выбрал самый неподходящий момент, чтобы рассмеяться. — Что? Что смешного? — Ты на такой стадии отрицания, что просто смешно. Я ведь не забыл о том вечере в Scandals. — Не понимаю, о чем ты. — Я о том, что не каждый натурал будет проводить время в гей-клубе, — съязвил Курт, не сдержавшись. — Не каждый натурал станет открыто пялиться на других парней в коридорах. Вообще-то буквально накануне- Карофски ударил кулаком по шкафчику. Эхо разнеслось по всей раздевалке и заставило Курта умолкнуть. — Я сказал тебе: я не пидор. Это был вызов, меня заставили туда пойти, ясно? Я его принял и больше не возвращался. Курт знал, что Карофски был в отчаянии. Уверенный в себе человек не стал бы ни перед кем оправдываться. Если бы Карофски говорил правду, он бы скорее послал его нахуй, чем стал бы что-то объяснять. Он осознал, что Карофски ничем ему не угрожал. Его письмо не значило абсолютно ничего. И то, что он что-то знал, тоже ничего не значило. Потому что то, что знал Курт, было намного хуже. — Бедняжка, — произнес он с ноткой фальшивого сочувствия. — Тебе никого не обмануть. Ты думаешь, кроме меня никто ничего не знает? — Заткнись- — Как ты думаешь, о чем говорят люди, когда ты выходишь из комнаты? — Закрой свой ебаный рот, Хаммел, или клянусь богом- — Что? Что ты сделаешь? Ударишь меня? И вдруг губы Карофски грубо столкнулись с его губами, смягчаясь и расслабляясь с каждым движением. Совсем не такого можно ожидать от человека с такими садистскими наклонностями. Его движения казались настолько естественными, что Курт даже не находил в себе сил отстраниться. Затем на место понимания пришла злость, и Курт резко ударил Карофски под дых, заставляя того попятиться назад. Курт открыл глаза, даже не заметив, когда успел закрыть их, и осознал, что они были не одни, а Карофски отступал от него. — Пацаны, вы видели? Этот пидор только что поцеловал меня? Курт повернулся к двум хоккеистам, которые с опаской смотрели на него. Он хотел открыть рот и заступиться за себя, сказать, что Карофски врал и даже был не в его вкусе, но вместо этого вылетел из раздевалки. Какой бы ни была правда, Курт знал, кому бы они поверили, и не хотел знать, к чему это могло привести.

***

Новости быстро разлетались по Маккинли, так что уже на следующий день коридоры буквально жужжали, обсуждая новый слух. Очевидно, ходило несколько версий этой сплетни, но ни одна из них даже близко не походила на правду. Некоторые думали, что Карофски и Курт тайно встречались. Другие считали, что жертвой был именно Карофски, и это Курт поцеловал его без предупреждения. На переменах он старался двигаться как можно быстрее, но ближе к обеденному перерыву понял, что бежать больше некуда. Он подошел к столовой, не поднимая головы. И вдруг он почувствовал, как чья-то ладонь мягко взяла его за руку, уводя от толпы. Он поднял голову и увидел лицо ангела (несмотря на то что еще 48 часов назад он оставил на этом на нём пощечину). — Пойдем. Поедим у меня в машине, — сказала Куинн, направляясь к парковке. Она не попросила извинений, а он не собирался приносить их. Но она была нужна ему. Он сел на пассажирское сидение, и они напополам съели сэндвич с джемом и арахисовой пастой. Этот добрый жест настолько разительно отличался от всего произошедшего за день, что Курт чуть не расплакался. Но сдержался. Потому что это было бы странно. — Я обедала здесь почти весь десятый класс, — объяснила Куинн. — В одиночку есть лучше, чем когда на тебя все пялятся, понимаешь? Курт сожалел, что не мог быть рядом с ней. Но тогда они не очень хорошо общались, и он даже не задумывался о том, куда девалась Куинн во время обеденного перерыва. Его это нисколько не беспокоило. Но она беспокоилась о нем, и он чувствовал, что совсем не заслуживал этого. — Спасибо. Куинн выглядела немного удивленной, словно не ожидала благодарности. Словно она не могла не помочь ему. — Пожалуйста. Она не стала спрашивать его о Карофски, и за это он был ей благодарен. Он бы сорвал голос, пытаясь развеять слухи. К тому же, что бы он ни сказал, всё равно его слова перекрутят, как захотят. — Это не навсегда, не переживай, — заверила она его. — Все они — такие пустышки. Едва появится новый повод для обсуждения, они сразу позабудут о тебе. Курт знал. Потому что он был один из них. Он сплетничал с самыми худшими из них. Торговал сплетнями, как валютой, не задумываясь дважды о наносимом ущербе. Как бы плохо ему ни было, Карофски — Дэйв, его звали Дэйв, напомнил себе Курт — чувствовал себя в сто раз хуже. Не успел он оглянуться, как обед закончился, и им с Куинн пришлось расстаться. Курт сделал глубокий вдох, прежде чем нырнуть прямо в кишащие акулами воды.