Монеты

Был тот город небольшой. Но, скажу вам, небедный: прекрасные аллеи с высокими златокудрыми красавицами, что лишь в середине холодного октября за ночь превращаются в обезображенных безволосых ведьм, глядящих на ненавистных им мелких человечков; радушные парки, что всегда с необъятной добротой принимали всех прогуливающихся граждан; множество магазинов и торговых кварталов, где каждый день можно лицезреть толпы вечно торопящихся людей, каким постоянно кто-то вредно мешается на их таком важном и трудном пути; невзрачные, серые, но надёжные десятиэтажки, вблизи которых ежеминутно происходят события, что замечают лишь единицы: вот бездомная кошка, притаившаяся за цветочной клумбой из покрышки, словно дикий зверь выпрыгнула и вцеплась клыками в шею сизого, ничего не подозревающего голубя, после чего, довольная по самые усы, потащила бедолагу в своё особенное место, вот четверо мальчишек, заметив приближающуюся старушку, бросили тлеющие чинарики на влажный асфальт и словно воробьи «разлетелись» в разные стороны. А этой пожилой леди до них совсем нет никакого дела, ведь она идёт к своему любимому сыну — дядь Ване, сторожу детского дома — чтобы отдать обед, который он, по своей невнимательности, или глупости, не первый раз забывает на трельяже с зеркалом в прихожей. Он по-прежнему живёт со своей матерью, так как совершенно не может существовать самостоятельно. Но сейчас не об этом. В этом замызганом, покоцаном временем приюте вечно пахнет папиросами и стряпнёй, и запах этот ничем уже не вывести отсюда. Грязно-белые облезлые стены, исписанные маркерами и ручками, трёхэтажные кровати со старыми, залёжанными матрацами, но хотя бы постираным бельём. Голые отверстия каркасов кроватей на стыках постоянно закрывают специальными заглушками, но их умудряются выдрать, чтобы забивать туда бычки, бумажки и другой мусор. Верхние ярусы, где обычно спят старшие, сильнее всего пропитались запахом сигарет. На простынях куча дырочек от случайно упавшего на них раскалённого пепла, множество капелек крови от драк или тех слегка жестковатых игр, которые так полюбились местным. На нижних спят с младшенькие, поэтому под подушками можно найти не пачки с папиросами, а пару тройку фантиков из-под конфет, какие тут водятся очень редко, книжки, картиночки, любимые игрушки и много чего ещё. Те, кто спит на первом и втором этажах этих кроватей, много что пишут сверху на донных основаниях ярусов с матрацами, поэтому все картонно-деревянные «полы», на каких держится весь смысл задумки такого спального места, исписаны и изрисованы ручками, маркерами и карандашами. Либо исцарапаны чем-то острым, чтобы навсегда увековечить свои изречения в этом приюте. Вообще, тут полно детей, от года до семнадцати лет, и девчонок, и парней, обычных и особенных — в общем, самых-самых разных. Некоторые дружат друг с другом, некоторые даже крепко любят, а некоторые по-настоящему враждуют. Тут существуют строгие порядки: пара человек — твои верные друзья, остальные — соперники. Они могут отбирать еду или последние деньги, которые все обычно стараются прятать как можно надёжнее, ведь важнее них тут ничего нет. Это даже младшие понимают. Могут затеять разборки кулаками или пойти на воровство. Что сделать, по-другому многим здесь трудно. Есть и пара тройка старших, которые стоят на защите всех и каждого. Они довольствуются тем, что есть, или же добывают это честным путём, с радостью делятся с младшими, помогают им, устраивают увеселительные представления, чтобы они слишком не опустили руки, как это обычно бывает. Но есть в этом загадочном месте одна девчонка, что больше всего меня заинтересовала. У неё нет памяти, нет голоса, нет даже имени. Все звали её Велочка, ласковое от Вела. Местные дали ей это необычное имя, и оно как-то прижилось. О ней даже воспитателям ничего не известно: ни родных, ни знакомых, ни единого воспоминания у неё самой. Она просто вдруг появилась тут несколько лет назад и всё. То немногое, что имелось у неё в личных вещах, — это сильно поношенный войлочно-джинсовый сарафан, маленькие, едва не стёртые до дыр, туфельки из искусственной кожи, кучу раз штопанные красно-зелёные носочки и рукодельный носовой платок. На вид совершенно здорова, только чутка худовата и словно часто не спит по ночам. Очень не любит, когда вокруг шумно и много народу. Любит синиц, что визгливо поют на дикой яблоне в садике, майских дяденек-жуков, которые летом заполоняют тут всё вокруг; ей нравится июльский грибной дождик, а в особенности — радуга после него. Вела смышлёная для своих шести с половиной. Где-то сумела раздобыть маленькую совсем не новую записную книжечку, куда что-то постоянно приписывает, а иногда и рисует. Но никто не видел, что у неё там. Когда просят, она странно смотрит и уходит в другое место, продолжая документировать свои никому не досягаемые мысли. С ней никто не дружит. Вообще. Хотя она и сама не хочет. Та самая группа старших также защищают её, дарят сладости и даже пару монет могут подкинуть. Велочка прячет деньги в единственный карман сарафана на пуговице, так что вряд ли кто-то сможет их просто забрать. А сладкое она любит, даже очень. Когда ест, можно на секунду увидеть на её лице милую, но такую редкую улыбку. Больше всего она общается с Джимми, ну, с Димой. Он один из тех старших из группы защитников. Иностранное имя ему приписали как прозвище, а он и не против. Вела кивает ему, говоря «спасибо», и тихо и незаметно щёлкает зубками, говоря «вкусно». Но не смотря на её странности, почти все относились к ней хорошо. В общем и целом, жизнь тут кипит. Всего за пару дней я привязался к этому месту и его обитателям, как к собственному дому и собственной семье. Вскоре после первого посещения я стал приносить сюда различные игрушки, какие оказывались в моих руках, конфеты, шоколад и много чего ещё. Спустя ещё какое-то время даже Велочка мне радовалась, и с улыбкой бежала получать подарки, что очень уж поражало остальных. Видеть, как эти дети счастливы, когда я привожу новые вещицы, это ни с чём не сравнимое ощущение. Особенно, как Вела начинает мне доверять. Медленно, но верно… Всё началось со смягчения взгляда. Она через какое-то время смотрела на меня, как на доброго знакомого. А позже, и вовсе как на друга. И вскоре её безэмоциональное лицо озарялось улыбкой и ямочками на щеках, как только я переступал порог. Увидев это впервые, я едва не расплакалася. Клянусь, за всю мою жизнь, такого не испытывал никогда… Потом мы даже стали проводить время вместе. Она одним лишь взглядом приглашала меня вместе смотреть в окно, наблюдать за муравьями и тараканами, каких тут частенько можно увидеть… Все её развлечения поначалу казались мне странными. Но шло время, и даже я, казалось бы, хороший писатель, что видит невидимое, замечает «тонкие, властительные связи» и уже изучил этот мир вдоль и поперёк, стал замечать нечто необыкновенное. Муравей, даже без ножки, все равно продолжает трудится и работать с остальными не жалея сил. Тараканы быстро вертят усами, когда подходят к крошкам чёрствого хлеба на полу. Птицы на дереве будто говорят друг с другом о чём-то крайне важном. Однажды, я было решил, что понимаю их… Велочка, девчонка, которая младше меня почти на сорок лет, видит и чувствует этот мир иначе, лучше. Помню, как-то она даже показала свой рисунок. На листочке. Не в книжке. Её мне, как и никому другому, Вела не доверяла. Это было лето. Маленькая деревянная хижина у пруда в лесу, ялик, привязанный к опорному столбику моста, старая тележка и горы вдалеке. Не смотря на то, что ей всего шесть, рисует она здорово. Немного задумавшись, она отдала мне этот рисунок насовсем. И это тоже тронуло меня до глубины души. Даже не говоря, она показывала, что тут я её лучший друг. Она не смотрела на меня как на родителя или хотя бы как на очень старшего брата. Смотрела как на равного. На друга, того же возраста и положения. Это было невероятно для всего моего естества. Но я, кажется, впервые после войны был счастлив… Вновь приходя, я слышал, как звенят монетки в кармане Велочки, и она быстро появляется рядом. Мои подарки вызывали у неё неподдельное, искреннее восхищение. Ту самую правдивую детскую радость. Однажды она не шибко ловко приобняла меня, и это было последнее, что заставило меня принять решение. Это ощутилось, будто удар. Резкий и точный. Как пуля. Холодной ночью лежа в постеле и слушая монотонное тикание часов с маятником, я вдруг понял, что кое-кто из приюта завтра уедет со мной. Хоть и живу один, но деньги есть, да и с ребёнком точно управлюсь. С войной ведь справился… Детей у меня никогда не было. Была пара тройка браков, на несколько лет каждый, и о детях я никогда не думал, но сейчас… Понимая, что могу сделать счастливым маленького человека, я не смог противится своему вновь ожившему сердцу. После всех тех ужасов, что я повидал, это было словно прикосновение господа и желанное очищение… Ранним утром стоял туман. Вновь по пути заехав в магазин и набрав кучу всего, я отправился к детскому дому. Сначала были сомнения. Не разрушу ли я нашу дружбу? Вдруг я совсем всё испорчу? Или не справлюсь? Стоит ли мне делать это? «Конечно стоит», — говорил я сам себе, и вскоре те мысли пропали. Людей сегодня в городе было чересчур мало. Обычно все в это время идут на работу или ещё куда, а сейчас… тревожно тихо. Подъезжая по адресу, я заметил у ворот две машины, которых не хотел бы видеть тут никогда. Милиция и скорая помощь. Подойдя ближе увидел, что все дети на улице, а здание опечатано. Не видел Велу. У меня задрожали руки. —Что стряслось? — подбежал я к Ларисе Валерьевне, воспитательнице. Она, казалось, была не тут. Телом, конечно, здесь, но душой намного, намного дальше. —Я… н-не знаю… П-проснулась, а она лежит и… Мне резануло по сердцу, и ноги понесли туловище в дом. Сотрудники пытались меня поймать, но я каждый раз вырвался и очень скоро вбежал в здание. Пахло, как тогда. В марте сорок третьего. Пахло смертью… Мысли исчезли, колени бились в конвульсиях, зубы скрипели сами собой и сердце, кажется, хотело вот-вот выпрыгнуть наружу… Сначала увидел её тонкую белую ручку. Затем голову. Шею. Сарафан. Ножки. И дневник, лежащий неподалёку. Всё было в крови… Всё… Совсем… Я медленно волочил тяжёлые, неповоротливые ноги. Изо рта пыталось что-то вырваться, но голос будто исчез и получались лишь сдавленные хрипы. Медленно дотронулся до её щеки. Холодная… Открыл дневник и, листая страницы дрожащими руками, смотрел на рисунки. Нашёл единственную запись почти в конце: «Я всё помню. Я могу говорить… У меня появился друг. Он хороший… Дарит мне много сладостей… Я всё помню. Я могу говорить… Кошмары больше не снятся… Я всё помню. Я могу говорить… Хочу, чтобы он забрал меня отсюда… Мне страшно…». Остальное размыло кровью. Книжечка выпала из рук. Тело перестало слушаться, и я упал рядом. Проведя ладонью по её лбу, я закрыл Веле глаза. А дальше… тьма. И ничего, кроме боли. Эпилог. Запись в личном деле заключённого под стражу. Имя. Возраст: Валентин М*****. 15 лет. Место проживания: Детское воспитательное учреждение, сиротский приют. Обвинение: Убийство несовершеннолетнего. Жертва: личность не установлена. Записано со слов свидетеля: «Я бы никогда не подумала, что он пошёл бы на такое из-за пары монет. А ведь её сегодня планировали удочерить… Не верю…».