Истина в вине

Глупые мысли бывают у всякого, только умный их не высказывает.

(с) Вильгельм Буш

      — Выпей со мной.       Кавех стоял в дверном проёме с двумя бокалами. Совершенно чистыми и ажурными. Аль-Хайтам помнил, как позавчера тот копался в шкафу, после своей утренней истерики, выискивал что-то под предлогом уборки. Очевидно, нашёл стоящее.       — Ты сам справишься.       Что-то Кавех зачастил приходить к аль-Хайтаму с просьбами, которые последний выполнять не желал. И не то, чтобы от отказов лилось удовольствие по венам, всё же как-никак Кавех был единственным человеком, с кем хотелось вступить в полемику, что-то рассказать, хотя бы немного, поделиться парочкой слов, а не обычным свистящим молчанием, но всё же до откровений статуса было маловато. Личный и никому непонятный критерий оценки близости аль-Хайтама не знал никто. Казалось, что его вообще не было: для нынешнего исполняющего обязанности Мудреца было лишь одно правило – свести личностные связи к нулю. Свести к нулю, но не уничтожить. И о последней приписке, выведенной где-то на полях мелким курсивом, даже не вспоминали.       Кавех, вопреки всему, приписки не читал, как и основной документ. Разве он мог прочитать то, чего нет? Поэтому и разгуливал по дому как свободный кот без обязательств и тягостей. Наведывался в кабинет и на кухню именно в те моменты, когда аль-Хайтаму хотелось побыть в тишине и отдохнуть. Его словно магнитом тянуло: спросить, поспорить, предложить. С последним было ещё тяжелее. Предлагал Кавех только купить новую мебель в комнаты да выпить. А иногда и прямолинейно соединяя эти два пункта в одно предложение. Аль-Хайтам уходил молча, прямо под распускающиеся раскатистые возгласы позади.       Под алкоголем аль-Хайтам боялся не просто раскрыться, а стать уязвимым. Стать мишенью. Стать таким, каким видел вокруг себя всех этих людей на застольях: разговорчивым, обнажённым и чересчур расслабленным. Опасно ходя по краю, он пробовал пару глотков изысканных вин на тех мероприятиях, куда его удавалось вытащить силком, и спешил удалиться по очень важным делам, умело выдуманным прямо за секунды. Удалиться из собственного дома по таким же неотложным делам под вечер было сложнее. С каждым днём врать Кавеху хотелось всё меньше, особенно, когда тот смотрел так пристально и глубоко. Молча и, казалось бы, понимающе. Аль-Хайтам сморгнул дважды – ничего не изменилось.       — Ладно.       Шёпот на выдохе заклубился слишком ощутимым паром, пронёсся по комнате грозным облачком. Слишком жарко было в летнее время в Сумеру. Аль-Хайтам поймал себя на мысли, что не спал нормально уже достаточно долгое время, раз ему мерещилось всякое. Кавех исчез в своей комнате, оставив неоткрытую бутыль вина на тумбочке неподалёку вместе со сверкающими хрусталём бокалами. Отставил всё как есть и тихо ушёл. Годами выстроенная вселенная взаимоотношений в голове аль-Хайтами рушилась и разбивалась стеклом вдребезги. Он снова проморгал, фокусируясь на часах, и решил всё-таки выспаться сегодня побольше. Мыслительный процесс никуда не годился. Автопилот спасал, но каждое его использование изнашивало организм. Никуда не годилось, это уж точно никуда не годилось!       Весь следующий день аль-Хайтам провёл в работе, закопавшись бумагами по горло и с макушкой. И вовсе не от стремления помочь Академии, а скорее руководствуясь принципом «видишь занятого человека, не подходи к нему». К нему и не подходили. Но, увы, не от накопившейся горы бумаг на виду, а совсем по иным причинам. Аль-Хайтам в подробности не вдавался. Его мироощущение граничило с планом, разработанным маршрутом, с чётким чертежом на столе или руководством из книги – ничего лишнего. Это ведь так просто! Единоличным эгоистом было существовать проще всего тогда, когда дома никто не ждал, когда в особняке были все комнаты обставлены на привычный манер, а не как сейчас.       Аль-Хайтам возвращался домой поздно, чётко выверенным маршрутом, как раз чтобы зайти в таверну и купить приличную бутылку алкоголя на завтрашний день рождения Сайно. В этом году он был приглашён. В этом году был вообще хоть кто-то приглашён. Сайно вспомнил о своём дне рождения. Феерия. Наверняка это последнее дело с мудрецами так повлияло на него, расшевелило память, так сказать. Неважно. Всё было неважно, был важен лишь подарок, который обычно преподносят именинникам. Аль-Хайтам хотел бы купить что-то необычное, но любая более-менее «вау» мысль упиралась в строгий взгляд Тигнари, который на неделе заскочил в Академию подписать кое-какие бумаги:       — Только не тащи ему всякую ерунду, он нам в лес потом приносит, где ему хранить то! Коллеи, конечно, деликатно радуется, но мне вот не до смеха было, когда он приволок в мой дом набор для купания с голубями, какой-то эксклюзив из Мондштадта.       Конечно, это не идёт ни в какое сравнение с тем, когда Сайно притащил ему ребенка. Но аль-Хайтам шутки ради мог бы и подарить набор постельного белья с тиграми ришболандами, который Кавех купил, не рассчитав размер новых кроватей, оставив набор так и не раскрытым. Но Тигнари в отличие от многих других заслуживал расположения. Он был умён, парировал словесные перепалки не хуже самого аль-Хайтама да и вообще не так часто сверкал на публике. Раз уж просил за друга своего, то ладно. Аль-Хайтам выдохнул, подходя к таверне. Дверь внутрь не открылась. Сбоку на небольшой аккуратной бумажке было выведено следующее: «закрываемся на час раньше, приносим извинения за неудобства, завтра скидки, приходите!»       Аль-Хайтам провёл пальцами по бумажке. Чёрт! Все остальные магазины уже были закрыты. А маяться с этим утром не было времени и желания. Планы резко принимали отчаянные обороты. Он вспомнил вчерашний вечер и поспешил домой, в надежде, что Кавех так и не трогал ту самую бутылку вина.       Внутри был полумрак, как будто дома ещё никого не было. Вино стояло на той же самой тумбочке, где вчера и осело рядом на пару с хрустальными бокалами. Аль-Хайтам резко выдохнул и подобрал бутылку, смотря по сторонам, думая, как бы украсить её, чтобы она походила на подарок.       — Зачем тебе бутылка, ты же не пьешь?       Из-за угла показался Кавех. Он прислонился к косяку и сощурил глаза, как будто только недавно проснулся. Опять спал после работы? Или вместо неё. Интересно, работал ли он сейчас вообще. Был ли у него какой-то проект. Аль-Хайтам не успел спросить об этом. Не то чтобы ему было интересно, скорее полезно для составления графика распорядка дня.       — Это для друга.       — Для друга? У тебя разве есть друзья?       — Ага.       Аль-Хайтам отвернулся, возвращаясь к прерванному занятию: просто так вручать бутылку, пусть и качественного дорогого алкоголя, было некрасиво. А вот в упаковке или с бантиком как раз! Ни упаковок, ни бантиков дома не наблюдалось.       — Дай сюда.       Аль-Хайтам непонимающе уставился на протянутую ладонь.       — Если это подарок, то его нужно упаковать.       — У нас нет того, что надо.       — Как будто ты знаешь, что надо. Дай сюда мне бутылку!       Аль-Хайтам повиновался, оставив вино на столе. Он скрестил руки на груди и принялся внимательно следить за Кавехом, который достал из шкафчика пачку плотного картона и принёс из комнаты чертёжные принадлежности.       — И что же за счастливчик у нас, которому достанется такая роскошная бутылка моего вина?       — Оно не твоё.       — Как же! – Кавех оторвался от занятия и угрюмо посмотрел на собеседника. – Ты забыл, как я покупал его отпраздновать свой проект, но потом меня вызвали в командировку? Конечно, забыл! Для тебя это очередная мелочь, а потом я прощаюсь вот так со своими вещами!       — Тогда не делай ничего.       — Что?       — Не делай ничего, – аль-Хайтам обвёл пальцем разбросанные куски картона на столе, – раз это твоё, я утром найду способ купить что-то другое.       — Я не это имел ввиду! – Кавех вскочил, размахивая руками.       Аль-Хайтам приподнял вопросительно брови. Кавех замешкался с ответом, он потупил взгляд и присел обратно за стол.       — Я купил её для нас! За аванс. Для… я хотел отпраздновать успешный проект, похвастаться, и наконец-то съехать от тебя подальше.       — Но?       — Но его так и не одобрили… он уже несколько месяцев висит на рассмотрении! Я думал, что по возвращению хоть что-то сдвинется. Им так нужны были чертежи для новой постройки, никто лучше меня с этим справиться не мог! – Кавех раздосадовано выдохнул. – А вчера я отчаялся. Снова увидел её, – он указал на бутылку, – и просто захотел забыться. Поэтому и пошёл к тебе.       — Раньше тебе это не мешало делать в одиночку.       — Печали тоже можно разделять, знаешь, как и радости. Эффект тот же. Хотя кому я говорю, чёрта с два ты понимаешь хоть что-то в этом!       Под отчётливый хлопок Кавех поднял голову от картона и увидел аль-Хайтама с открытой бутылкой вина в руках. Он ухмылялся, явно наслаждаясь бурей эмоций на лице Кавеха: от простого «зачем» до «я нафига сейчас начинал возню с упаковкой». Но ни один вопрос не соскользнул с его уст. Он лишь пристально наблюдал, как вязкая красная жидкость разливалась по тем самым ажурным хрустальным бокалам. Аль-Хайтам присел рядом, по правую руку, взяв свой бокал за тонкую ножку, он немного покрутил жидкость внутри и придвинул второй ближе к Кавеху.       Мысли – одна за другой, под ручку, как подружки – шли по чёткому пути, по выверенному маршруту, прямиком в нужные для каждой из них папки. Очередной сценарий был состряпан на коленке, но было в нём что-то новое, что-то откровенно необычное. И эта другая деталь непременно должна была оправдать себя. Аль-Хайтам не решился бы на это просто так, если бы не услышал несколько слов, идущих друг за другом и вполне логично объясняющих поведение его соседа. Точнее нихрена не логически, но в целом мотивационно. С Кавехом было легко в этом плане: он не умел врать, прямой вопрос в лоб заставлял его захлёбываться слюнями возмущения, но также и ответ заставлял давать верный.       Всё вставало на свои места. И та позавчерашняя истерика на пустом месте, деструктивная критика, запертая дверь и совершенная тишина за ней на протяжении полудня. Аль-Хайтам не подслушивал, просто пару раз постучал позвать на обед и ужин – ответом служило полнейшее отрешённое ничего. Эфемерное «ничего» было гнетущим, потому что представляло собой не стандартный срыв всех собак на хозяине дома, а самобичевание. Ода о никчёмности. Казалось бы, Кавех обычно такого себе не позволял, а в тот раз как-то не доглядел за собой. Или же?..       — Поэтому ты позавчера устроил спектакль?       — Спектакли Нилу ставит на площади! – Кавех разозлённо ухватил свой бокал и отпил половину. – Нет. Да. То есть я не знаю… Что ты хочешь от меня услышать?       Аль-Хайтам пожал плечами. Если честно его самобытный разыгрывающийся сценарий включал в себя два простых действия: удовлетворить потребность Кавеха излить бутылке душу, просто побыв рядом, и попутно приготовившись ответить на поток его умопомрачительных вопросов. Иного в мозг при формировании действия не поступило. Что он хотел услышать? Вопрос встал ребром. Аль-Хайтам отпил пару глотков в надежде, что вязкая жидкость простимулирует его мыслительный процесс.       Кавех допил остатки и наклонил бокал для добавки. Этого явно было мало. Он подлил вина обоим и уставился прямо аль-Хайтаму в лицо своим фирменным пронзительным взглядом.       — Что за проект? Вопрос ведущий в никуда. Но аль-Хайтам был рад выдать хотя бы что-то. Ему правда не очень хотелось слышать сейчас поток кшахреварских терминов и нагружать и так распухающий мозг, но дело уже было сделано.       — Обычная реконструкция.       — За обычную реконструкцию авансом не платят.       — За Парадис Дхай платят, – Кавех выглядел по-прежнему невесёлым. – Ладно, моя очередь. Каким образом у тебя появились друзья?       — Ты о путешественнике?       — Я обо всех.       — Это секретная информация.       И аль-Хайтам ведь не врал: всё, что произошло с мудрецами и малой властительницей Кусанали действительно должно было остаться только с теми, кто непосредственно в плане участвовал.       — У нас тут вроде как разговор по душам, поэтому выкладывай. Не поверю, если скажешь, что угроза мировой важности сблизила таких разных людей, заставив работать в команде.       Аль-Хайтам ухмыльнулся, пряча улыбку в бокале. Ну, по сути, Кандакию так не назовёшь, но что-то около того определённо было. Если бы не её решающее слово, то вряд ли бы аль-Хайтам принял другой поток мыслей. Кандакия умела убеждать.       — Можешь не верить. Так почему реконструкция задерживается?       — Я… я не знаю. Был конкурс на отбор работ, куда я отправил свою. Через неделю пришло письмо с благодарностью и авансом. Статус проекта не сдвинулся. Я был так рад, что меня снова выбрали, – Кавех улыбнулся, – думал, что вот оно, вот оно то самое, что я искал! Небольшими шажками я снова верну себе всё потерянное. Но ничего не изменилось.       Кавех раздосадовано выдохнул и снова залпом осушил бокал. Сильная грусть от его переменчивого настроения так и витала в воздухе непомерно тяжёлым облаком. Аль-Хайтам почти ощущал её на своих плечах. И он впервые не находил никаких едких слов для ответа. Уничтожать разбитого Кавеха ещё сильнее не хотелось.       — Возможно из-за перестановок в Академии окончательный результат задерживается. Ты не можешь знать наверняка.       — Не могу? Это ясно как белый день! Думаешь ты тут умный такой только? На месте уже идёт реконструкция, и она точно не по моему проекту. Они просто бросили в меня гроши. Снова... Я снова ступил туда, откуда меня скинули в прошлый раз. Ничего не изменилось…       Казалось, что Кавех ждал стандартной реакции победителя от аль-Хайтама. Слов «я же был прав». И он был! А после этого они бы немного перепирались, шумно разошлись по комнатам и до утра мучались бы своими мыслями или спали – тут уж кому что. Кавех ждал, выжидал, готовил слова защиты – это по лицу было видно. Но в зале по-прежнему было тихо. Лишь из окна слабый поток ветра принёс запах листвы.       Аль-Хайтам плавал в своих мыслях слишком долго. Он не на шутку там потерялся. Просто так взял и увяз, как в болоте. Ему было жаль? Отчасти да. Он однозначно сопереживал. После пережитого приключения, он почему-то стал лучше понимать вот эти слова, умещающиеся в небольшие шарики речи, как пузырьки на языке – ничего не меняется, всё такой же, снова и снова. Может это малая властительница Кусанали так повлияла на него, а может что-то иное, но аль-Хайтаму хотелось повернуться и сказать, что он сожалел. Сожалел о том, понятия о чём не имел.       — Я проверю проект.       — Ой, да не надо.       — Так не должно быть.       Должно быть как угодно, но только не так. Кавех не должен был страдать. Вот такая уютная и маленькая мысль приютилась в голове. Приласкалась и осталась в самой яркой точке сохранения знаний. Кавех слишком нелогичен и добр, но он не должен страдать от того, что можно поправить. Он не рыл себе яму, это всё было неправильно.       Аль-Хайтам подумал о том, а была ли яма и раньше или её видел лишь он сам под призмой собственного лучезарного эгоизма. Подумал и уставился на пустой бокал в руках – вот именно поэтому он пил в одиночестве. Чтобы почувствовать иррациональность можно было и одному побыть. А обмениваться этой иррациональностью с кем-то ещё было сложно. Почти невыполнимо. Потому что на поверхность всплывали не мысли, а ощущения. А ощущал сейчас аль-Хайтам себя на грани вины. Особенно за то, что признать себе не мог, что в трезвом уме держал Кавеха под боком скорее не просто для изучения подробностей его мышления, а потому что просто нуждался в человеке живом и особенном. Особенном в смысле слова «другом»: ином, противоположном, зеркальном. Чтобы не просто смотреть на его поступки, а чтобы самому быть дополнением к нему.       Их молчание затянулось на неприлично долгое время, за которое Кавех успел осушить ещё один бокал и как-то странно надрывно выдохнуть, будто решаясь на что-то. Затем он спросил:       — Тогда в таверне... просто зачем, скажи…       — Я вспомнил твои слова.       — Об эгоизме?       — О помощи людям.       — О, надо же! Научился проявлять сострадание, как это милосердно. А я думал, что всего лишь подопытная крыска в твоих опытах по изучению использования эмоций.       — Не совсем… глупо это отрицать, да. Но всё намного глубже.       — Глубже? Только не говори, что я уникальный человек, который из сотен вот этих лиц, – Кавех небрежно махнул рукой по воздуху, изображая толпу, – зацепил чем-то неизвестным тебя.       Аль-Хайтам впервые за последнюю часть разговора перевел на Кавеха взгляд. И улыбка с лица того быстро исчезла. Слабые бесконтрольные мысли, снующие туда-сюда, ищущие своё место, да всё спотыкаясь друг о друга, его не находящие – голова тяжелела, как тяжелели руки, покоившиеся на столе. Казалось, дай он простой ответ – всё будет в порядке, мир не падёт же. Так ведь? Мир не падёт, а вот выстроенный мост из палок и верёвок, такой ветхий и шаткий, между ними с Кавехом, точно разрушится от одного потока ветра. Аль-Хайтам хотел просто встать и уйти, дабы не стать свидетелем разрушений. Но тёплая ладонь, накрывшая его сжатую, оставила сидеть на месте. Смотри смиренно, что распалил ты сам!       — Аль-Хайтам…       Голос Кавеха был тих, еле слышен на грани. Его прозрачный ни черта не пьяный взгляд окутывал пеленой спокойствия. Никуда не уносил, но просто поддерживал, словно не давая упасть. Хотя падать никто не собирался. Аль-Хайтам уж точно. Он сидел на скамье с как обычно прямой спиной по струнке смирно и просто ждал неизвестности. Расчётов на следующий ход у него не было. Такие игры он ненавидел, терпеть не мог то, что не мог контролировать. А контролировать был должен. В его голове всё звучало предельно просто: «я выпиваю бокал, Кавех остальную бутылку, он спрашивает ерунду «уважаешь-не уважаешь», а затем уныло плетётся к себе в комнату». Финал. Красивая история грусти в один акт без антракта. И как же такой замечательно спланированный сценарий растянулся на непреднамеренный акт второй?       — Мне всё ещё сложно признавать то, что я сожительствую с тобой, – Кавех заговорил ещё тише, как будто их подслушивали, как будто нужно было сказать это не собеседнику, а признать самому себе. – Потому что… – он сжал ладонь аль-Хайтама сильнее в своей хватке. – Потому что ты появился тогда там как чёртов волшебник, в том месте, куда ты не заходишь. Это был злой рок, я ни за что бы не поверил, что ты сделал что-то из чистых побуждений, – он горько усмехнулся, – а теперь я должен выслушивать эту правду. Что ж ты за человек такой!       — Человек, с которым ты хотел бы остаться.       Аль-Хайтам выпалил это на автомате. Просто, потому что спросили… или не спросили. Было немного непонятно, но уже поздно как-то объяснять это в своей голове. Шорох сбоку переманил внимание на себя: Кавех пересел к нему на скамейку и ощущался теперь совсем рядом, прижимаясь своим боком к боку другому. Ладонь он так и не отпустил. И аль-Хайтам зачем-то записал эти долгие прикосновения к себе в память. Наверное, это было полезным наблюдением.       — Знаешь, ты просто невыносим, – под нерешительное «знаю», Кавех продолжил, – и мне правда хотелось бы остаться. Остаться тут так долго, насколько можно. Даже если я получу вознаграждение за проект. Даже если у меня будет свой собственный дом. Я всё ещё буду желать остаться тут.       Аль-Хайтам буквально телом ощущал эту решимость. Кавех весь из себя такой нелогичный сгусток гениальных идей и стремления помочь каждому отчаявшемуся. Аль-Хайтам хмыкнул в пустоту – может он и сам был отчаявшемся в какой-то мере. Отчаявшимся найти ответы на вопросы, которые были ему неподвластны. Но неподвластны одному, ведь с Кавехом на часть этих вопросов он уже успел найти ответ.       — Если ты позволишь…       Дыхание Кавеха не было обжигающим, оно было мягким, потоком, несущим судорожный выдох прямо до губ, неспешным неуверенным поцелуем, обрамляющим и дарующим всего какие-то секунды. Аль-Хайтаму хотелось вкусить этого чувства больше, чтобы понять, чтобы оставить в памяти. Оно точно пригодится. И Кавех будто понял его с полуслова, скользнув ладонью свободной руки по щеке, снова обдал рот дыханием, завершающим движением смыкаясь на нём, останавливаясь так ещё на более продолжительное время. Он мял губы языком, проваливаясь внутрь, неспеша перебирая пальцами кромку воротника майки. В голове разливалось особое чувство спокойствия, и аль-Хайтам не сразу понял, что оно постепенно уходило на убыль.       — Вот так сразу?       — Что? Я пьян, я не контролирую своё тело.       — Всё ты кон…       Но закончить фразу ему не дали. Кавех снова поцеловал его. На этот раз смыкая обе ладони на щеках. На этот раз выдыхая особенно резко. Его яркие глаза заволокло дымкой, и аль-Хайтам подумал были ли его глаза такие же сейчас. Он протянул руку убрать светлые пряди с лица, увидеть в зрачках отражение себя самого. Так нелогично, кажется, он заражался этим ужасным свойством. Кавех от чего-то усмехнулся:       — Ты слишком много думаешь.       — Приходится думать за двоих.       — А за двоих придумал, что завтра дарить имениннику?       — Похоже, он останется без подарка. Как жаль.       — Хм, есть идея, – Кавех поднял палец вверх, – Давай отдадим ему тот набор белья? Ну, с ришболандами. Сайно должно понравится!       — Тигнари не понравится.       — А день рождения и не у него!       Кавех выглядел ни капли не смущённым, будто это не он начал первым гладить непомерно ласковыми руками лицо и губы. Кавех выглядел даже не удивлённым. Кавех был обычным собой, только слегла разгорячённым, в отличие от того же аль-Хайтама, чей внутренний мир пошатнулся. Накренился небоскрёбом, но не упал, всего лишь пережил небольшое землетрясение. Причина этой сейсмической активности сейчас умостил голову на плече аль-Хайтама, обняв его руками, словно лианами, и дышал в самый край шеи. Дыхание его убаюкивало. Мысли в голове наконец-то перестали метаться, а остались там же на своих местах. Аль-Хайтам пообещал себе упорядочить их завтра на свежую выспавшуюся голову. Хотя о какой такой голове теперь могла пойти речь? Теперь Кавех знал слишком много сокровенного. Но сокровенного того, о чём сказать нужно было и раньше.       Тогда в таверне, когда аль-Хайтам заскочил купить алкоголь к празднику, когда он увидел преисполненного отчаянием Кавеха, он вовсе не почувствовал, что тот хоть как-то напоминал Кавеха из далёкого прошлого академии. Нет, юный выпустившийся студент Кшахревара по-прежнему оставался верен себе и своим идеалам, но он не был больше так безрассуден. Простое воспоминание и сравнение – и вот спустя годы вы сидите в обнимку, разморённые алкоголем и с признанием на устах. Идиллия.       — Так что там с друзьями-то?       — Я же сказал – это секретная информация.       — Ну, аль-Хайта-а-ам!