Rip in Time

Её горе начиналось там, где возникала чужая радость. Быть может, если бы Кокорохиме родилась в простой семье и не являлась потомком знатного рода Фудзивара, её женское счастье наступило бы намного раньше. Быть может, оно было бы счастьем не только на словах, но и на деле. И всё же, девушке её статуса не пристало роптать на судьбу, и подобную удачу следует принимать с высоко поднятой головой и широкой улыбкой на губах. Или хотя бы без застывших на дрожащих веках слёз, норовящих перейти на покрытые густым гримом щёки. Наверное, стоило последовать совету матери и поблагодарить накодо за подобранную в установленные сроки партию. Возможно, оно было к лучшему, ведь иначе её могли сослать в старый дворец в качестве засидевшейся девы, по душу которой так и не нашёлся долгожданный жених. Шатенка, стирая неприятную влагу с выкрашенных чёрной подводкой глаз, втаптывала вглубь души навязчивую мысль, что возможность отправиться туда ей прельщала куда больше ненавистного замужества. Она виделась со своим суженным лишь однажды, во время смотрин. Пусть все знали, каков будет ответ, приличия ради, разумеется, у неё спросили согласие, уточнили, готова ли она отдать императорскому самураю свою руку и сердце. Молодой и талантливый даймё являлся не только старшим наследником одной из знатных семей, но и отнюдь не последней фигурой при дворце, и для дамы рода, имеющего почётный статус «кугэ», в самом деле был лучшей пассией. Свидетели с обеих сторон, приглашённые астрологи, гадалки и хироманты – все взгляды как на подбор были устремлены в сторону будущей невесты. В душе она горько усмехнулась, но, не смея перечить отцу, натянула улыбку и приняла как первые свадебные подарки, так и чужое предложение, вмиг запечатавшее в тяжёлые цепи не только запрошенные руку и сердце, но и изнывающую душу. Быть может, если бы на помолвке удалось отдать лишь две свои составляющие, её зелёные глаза, не поднимающиеся на протяжении всего сватовства, не были бы полны такой терпкой печали. Подготовка к церемонии шла кропотливо, но быстро: выделенные со стороны жениха средства позволяли не растягивать приготовления на недели, а грозный приказ, что ввёл рабочих в оцепенение, был кнутом, заставившим их подойти к делу с большей ответственностью. Не исключено, что в понимании Кокорохиме, выглядящей до того опустошённой, что со стороны событие казалось траурным, нежели радостным, время шло слишком стремительно, и тем не менее последний этап, проводимый перед торжеством, был завершён. Принесённые гонцом золотые украшения, в том числе и роскошное обручальное кольцо, оковами окутали кургузое тело, собой по всему телу оставили грубые метки. Никакого восторга у неё не вызвал и подбор нарядов для традиционной трёхдневной свадьбы. Белоснежное кимоно из подаренного самураем шёлка хоть и было сшито быстро, но всё равно поражало любого, кто удостоился чести узреть его, своей аккуратностью; идентичным было и нежно-голубое, что, отлично от первого, считающегося знаком невинности и нежности, знаменовало счастливое вхождение в супружескую жизнь. И всё же, пусть первые образы не содержали в себе ничего претенциозного, завершающий, в соответствии с обычаями выполненный в насыщенно-красных тонах, отличался множеством деталей, узорами, вышитыми золотыми нитями, – одна из швей в шутку, стараясь приободрить невесту, сказала, что её жизнь будет такой же вычурной, на что шатенка вновь натянула улыбку, в мыслях отмечая, что с большей вероятностью в доме супруга, где ей заведомо отведена роль хранительницы очага, не имеющей права голоса, этими же нитями будет зашит её рот. Первые два свадебных дня прошли терпимо, хоть и скомкано: вновь приходил посланец с великолепными подарками и благими известиями о том, что господин прибудет в назначенный час; посему невеста, чтя традиции, должна остаться в родительском доме в трепетном ожидании его прихода. Также соблюдая обычаи, оба раза он пожаловал в ночную пору, оставаясь в жилище новообретённых родственников до наступления утра. То ли к счастью, то ли к сожалению, но остаться молодым супругам наедине не удавалось; отец невесты расспрашивал зятя о вещах, связанных с Империей, долго вспоминал былое из своей жизни, на что молодой господин с интересом – или же, вероятно, больше с вежливостью и почтением к статусу тестя, – поддерживал и развивал разговор, радуя того ещё больше. За это время Кокорохиме, сидящая ближе к центру, всё ещё не смела поднять глаза и взглянуть на даймё, заместо этого предпочтя в тысячный раз обвести вышитых на кимоно журавлей, изредка задевая крупные жемчужины, коих на всех костюмах было бесчисленное множество. Самым страшным для девушки оказался последний день. Торжественное пиршество, толпы гостей, общий шум, подарки и поздравления: всё это блекло и уходило на далёкий – даже не второй по счёту – план. Сегодня ей было всё не так: праздничный колпак создавал слишком большой вакуум, из-за чего звуки доносились эхом; дзабутоны казались слишком жёсткими и непригодными для отдыха; столик был слишком низким, из-за чего прятать под ним пальцы, нервозно перебирающие ткань яркого наряда, было проблематично; беспокойство вызывал и близкий контакт с даймё. Будь её воля, она бы села подальше, но титул новобрачных обязывал их проводить всё торжество рядом друг с другом. Низкий, громкий и грубый голос, из-за нахождения его обладателя по соседству, раздавался над самым ухом, заставляя изредка передёргивать плечами, переводить случайный взгляд в сторону и взором цепляться за мужские бёдра, обтянутые тканью чёрного кимоно. Огрубевшие мужские руки от незнания, чем себя занять, ненавязчиво перебирали сложенный веер с таким же изображением журавля, коим был украшен её наряд. Большее волнение у неё вызывали нанесённые на тыльные стороны жилистых ладоней иероглифы, лишь видом своим заставляющие кончики женских пальцев неметь. Солнце на небосводе завершило круг достаточно быстро, а вышедшая на его место луна, подглядывающая за церемонией из окна, намекала перейти к самой пугающей части. После того, как приготовления были завершены, первым в комнату удалился молодой господин, дабы дать своей невесте время на формальные переговоры с женской частью гостей. Как бы шатенка не желала оттянуть момент единения, присутствующие, в очередной раз осыпая поздравлениями, скорее спровадили в нужное помещение, ссылаясь на то, что супругу не пристало ждать слишком долго. Надеясь на хоть какое-то благословение, напоследок она успела сделать глубокий поклон стоящему у двери синтоистскому алтарю и выложенным на шести сонбо подношениям для богов. Кокорохиме жалела, что света в комнате было в изобилии, ведь спрятать выбеленное лицо во мраке куда легче. Сейчас же она отчётливо видела мужчину, сидящего по левую сторону изголовья напольного матраса, а потому, пройдя дальше, всё же осела на круглый дзабутон, расположилась напротив человека, что уже считался её мужем. Стараясь отвлечься, она нашла новое занятие. На подносе, поставленном между ними, лежали свадебные лепёшки белых и красных цветов, к которым девушка приступила не раздумывая; принялась пережёвывать их тщательно, нерасторопно и почти вдумчиво. В отличие от неё, складывающей их в два раза, от всего круга мужчина предпочитал отрывать куски, но съедал по итогу тоже без спешки. Ей повезло, что обычаи позволяли женщине съесть столько, сколько она захочет, в то время как супруг должен был довольствоваться лишь тремя. Для неё эта традиция была последним шансом отдалить своё тело от неминуемой близости, и всё же, являясь достаточно стройной и хрупкой, совсем не привыкшей потреблять много пищи за раз, из неожиданно плотного ужина она извлекла не пользу, а дискомфорт. После второй лепёшки шатенка уже начала чувствовать лёгкую тошноту, но, не останавливаясь на достигнутом, шла дальше. Застрявший в горле ком, не желающий пропускать такое издевательство дальше полости рта, заставлял её сидеть с оттопыренными от набранной еды щеками, которую она не могла проглотить из-за забившего горло теста. — Госпожа Фудзивара, быть может, Вам нездоровится? – самурай обратился к ней первым, чем ввёл сознание в некое оцепенение. – Хотя, полагаю, отныне мне надобно звать Вас госпожой Ханмой. На мгновение Кокорохиме замерла, стараясь незаметно и сквозь боль в челюсти пережевать еду, тем самым окончательно превратив её в подобие густой кашицы. Но мужчина, уставший от медлительности недавно провозглашённой супруги, решил не терять времени даром: отодвинул поднос в свободную от кровати сторону, а следом переместился на освободившееся место, отчего оказался совсем близко к безутешной девушке. — Двумя днями ранее Вы очень нехотя отпивали саке, – эти слова подняли недавние воспоминания, где перед переодеванием она действительно насильно влила в себя три стопки, как того и требовали традиции. – Надобность жить со мной Вам вовсе не по душе. С горем на пару, она всё же проглотила лепёшки, морщась от того, как ранее лёгкое тесто забитыми комками перешло из горла внутрь, камнем опало на лёгкие. Реплика супруга вовсе не вопросительная, напротив, выражала утверждение. Только ослеплённые радостью пиршества родственники могли не заметить, какой понурой на собственном празднике была невеста. Отважившись поднять глаза, она вновь задрожала и моментально перевела взгляд на место, где её коленей касались чужие. — Это имя очень красивое, Кокорохиме. Оно тебе подходит, – ладонь, именуемая «преступлением», расположилось на тяжёлой ткани женского кимоно, ненавязчиво погладила бедро. В сим действии не было чего-то превратного или запретного – более того, теперь тело это по супружескому праву принадлежит ему, только ему и никому более. И всё же, словно медля, прощупывая почву под ногами, он никуда не торопился, ограничиваясь лишь ребяческим ухаживанием. – Не желаешь познакомиться со своим мужчиной? Что-то в ней перемкнула, а потому бравада, взыгравшая на краткий миг, вернулась, позволила приподнять голову и взглянуть в глаза как мужу, так и правде. Проницательный взор, коим был наделён даймё, с тенью интереса осматривал мягкие черты девичьего лица, всё ещё покрытого белилом. Смотрел в зелёные радужки, выделяющиеся на фоне подводки тёмного цвета, а также не поскупился уделить внимание приоткрытым губам, густо накрашенным красной помадой. — И почему же ты не вышла замуж раньше? При тебе и статус, и миловидная внешность – неужто родители даже не пытались нанять накодо? — Пытались, просто... Брюнет практически сразу оборвал её ответ и уверенно заявил: — Коль пытались бы, то непременно бы нашли. Тебе уже семнадцать. Сватать девочек начинают с тринадцати. — Были попытки, но я, как выразился мой отец, слишком привередлива, тем и отпугиваю потенциальных женихов, – чуть разговорившись, Фудзивара быстро и для самой себя неожиданно поняла, что настоящий Ханма, в отличие от выстроенного в голове образа, не такой уж и устрашающий. – Но и Вы, господин, несмотря на возраст, неженаты. Вы ведь старше меня. — Первостепенной задачей была карьера, как раз и позволившая мне получить столь громкое имя. — Ваш род и без того славится хорошей репутацией, так что глава любого клана с руками, ногами и особыми почестями непременно отдал бы наследнику Вашей семьи свою дочь. — Мне хотелось, чтобы моё имя было обособлено от славы моего отца. Знакомо ли оно тебе? — Разумеется. По Хэйану давно идёт благая молва о Вас и Ваших заслугах, благодаря чему я была наслышана о Вас ещё задолго до сватовства. Вы слывёте опытным бойцом, надёжным соратником и верным человеком. — Кто бы мог подумать, что меня выставляют в столь благом свете. Слухи – вещь весьма занятная, – усмехнувшись, брюнет всё же отнял руку от скрытого под одеждой бедра. Длинные пальцы подцепили край свадебного колпака, прикрывающего собранные волосы, и следом чуть приподняли его. – Раз ты будешь жить в моём доме, тебе следует обращаться ко мне уважительно, но менее официально. — Какие ещё обращения я могу использовать по отношению Вам? – поёжившись, Кокорохиме внимательно наблюдала за совершаемыми им действиями, после переместив взгляд на расслабленное мужское лицо. – Вы – мой супруг. Вы – мужчина, к тому же ещё и старше меня. Я не могу обращаться к Вам в менее уважительном тоне. Брюнет, поднявшись с насиженного места, одним движением руки осёк желающую встать вслед за ним девушку. Обойдя её, Ханма разместился позади и вновь присел. Головной убор окончательно откинул назад, полностью сняв, и открыл вид на сложную в своей детализированности причёску, высокую и формой напоминающую цветок. Безучастно отложил колпак в сторону, взором очертил множественные украшения в виде жемчуга и живых цветов, а под конец зажал меж пальцами массивный гребень из черепахового панциря. — Ревность называют главным пороком женщины, – огрубевшие в боях подушечки пальцев с двух сторон скользнули по каштановым локонам, заплетённым в рожки тсуно – они издавна символизировали упомянутое самураем чувство. – Я был на множестве свадебных церемоний, но для меня всё ещё остаётся загадкой причина, по которой люди считают нужным прятать его под колпаком. Я не из тех, кто даёт поводы, и всё же, если ты, будучи моей супругой, будешь испытывать пылкую ревность, мне будет лестно. Человек ревностно относится лишь к тому, что боится потерять, не так ли? Бывшая Фудзивара прислушивалась к низкому, но при том бархатному и успокаивающему голосу. Ранний страх, порождённый использованной во время торжества грубостью, размылся, отчего густая тёмная краска, насильно влитая в душу, потускнела, и яркие чернила стекли с кончика сёдо. Боковым зрением она заметила, как поверх сложенного головного убора Ханма положил очки. Следом даймё прикоснулся к фиксирующим волосы шпилькам, принялся аккуратно, одну за другой, изымать их и складывать в общую горстку; туда же немногим позже отправились остальные украшения. Размеренное дыхание, касавшееся девичьего затылка, разгоняло по телу мурашки, что в её чувствительном понимании сравнивались с волнами в Канагаве. Наслышанная о том, что в брачную ночь причёска остаётся нетронутой, Кокорохиме пребывала в волнении, вызванном странностью происходящего, и непониманием, почему действия Ханмы отличны от рассказов знакомых замужних женщин. Она вовсе не понимала, что будет, и лишь уверенность в неминуемости близости никак не покидала сознание, вызывая собой лёгкий тремор. Распущенные каштановые локоны не без помощи перекинулись через одно плечо, открыв внимательным янтарным радужкам вид на красную ткань накидки, расписанную изображениями золотых журавлей и цветов. Спустившись ниже, взгляд остановился на затянутом массивном поясе, которого уже в следующую секунду коснулись худощавые, но крепкие пальцы. Они ослабляли узел, развязывали бант неторопливо, порождая в груди ещё больший трепет, выражающий гремучую смесь головокружительного страха и неподдельного интереса. Писк шатенка издала лишь тогда, когда ткань скатилась с плеча. Если утром она причитала на многослойность одеяния, сейчас за схожесть с капустой она была готова вознести благодарность всем богам – как ни крути, добраться до сердцевины не так уж и просто. — Ты дрожишь, – констатация очевидного факта смутила девушку ещё больше, из-за чего мягкие щёки, покрытые плотным слоем грима, незаметно зардели. — Вы могли бы... – тонкий голос надорвался, и потому на короткое мгновение она замолкла, попытавшись как можно тише прочистить горло. – Разве пристало мужчине отмечать нечто подобное? Мне думается, что в столь неловкий момент следует промолчать. — Не сочти за дерзость, жена, – его тон, напротив, насмешлив, чем и вынудил выкрашенные помадой губы поджаться, – всё же, как бы я не чтил самурайский кодекс, я не припоминаю запрета на подобные высказывания. Издеваться не стану, и всё же с удовольствием буду подтрунивать над тобой на протяжении всей совместной жизни. — Звучит так, словно Вы стараетесь довести меня до состояния, в котором я буду унизительно виться у Ваших ног и молить о праве на развод ещё до полноценного замужества. — Поверь, накодо были правы, когда сказали, что для тебя я являюсь лучшей пассией. Потому для твоего же блага советую не обрывать собственное счастье. К тому же, тебе в качестве несостоявшейся невесты будет тяжело найти другого жениха. Ты и без моих нравоучений понимаешь, что в наше время найти пару разведённому мужчине намного легче, чем женщине при том же условии. Не найдя, чем парировать всю реплику, она зацепилась за последние слова. Как раз в этот момент накидка стянулась и со второго плеча, окончательно опав на пол: — В наше время? Вы говорите так, словно знаете, как это проходит в иное. — Быть может, знаю. Разве это так удивительно? — Вам без малого тридцать лет, господин. Не хочу показаться неучтивой, однако Вы не застали даже эпоху Нара, чего уж разглагольствовать о чём-то ином. — Для девушки, чья жизнь сегодня делится на «до» и «после», ты разглагольствуешь уж слишком много, – Ханма, усмехнувшись легко и без всякой злобы, начал освобождать стройное тело от остальных деталей. То и дело он дёргал головой, дабы перемешенные между собой двуцветная чёлка не лезла в глаза. – У тебя, как у наследницы знатного рода, наверняка неисчислимое множество нарядов и украшений. — Судя по всему, моего утверждения и не требуется – это и без него очевидно. Вас это тяготит? — Нисколько, просто хочу заранее рассчитать время, которое уйдёт на перевозку твоего имущества в мой дом. Будничная интонация Ханмы заставила её немного опешить и вскинуть светлые брови, из-за чего подсохший грим неприятно натянулся, точно осекая Кокорохиме от начатого, совсем не кроткого, действия. Желая взглянуть на незнакомца в лице супруга – или супруга в лице незнакомца, – она повернула голову вбок – это действие тоже прервали, правда теперь с помощью резво припавших к скуле костяшек правой руки. Без особых усилий он развернул её обратно лицом к стене. — Разве Вы не знаете, что согласно традициям я должна остаться в родительском доме? — Я бы сказал, что правила следует нарушать, но традиции смиловались и сами сделали мне потачку. Как самурай я имею право забрать свою жену в свой дом, так что о подобной мелочи тебе не следует волноваться. Дискуссия могла бы продолжаться до бесконечности долго, но холод, неожиданно пробежавший по коже, заставил шатенку инстинктивно ухватиться за скатившееся к локтям кимоно и потянуть, точно в желании накинуть его обратно на практически нагое тело. Брюнет, говорящий медленно и несмешно, произносил достаточно провокационные в её понимании вещи, чем и заговорил настолько, что она упустила момент завершения прелюдий, связанными со снятием одежды. Вязкая слюна кое-как покинула полость рта и стекла в горло, а брови, теперь принявшие форму домика, откровенно демонстрировали появившийся на девичьем лице испуг. И если ранее она храбрилась, не в силах полностью осознать суть события, то в данное мгновение её настигла вся серьёзность происходящего. — Не желаешь переместиться на футон? – мужчина мельком посмотрел на расположенный сбоку от них матрас, в сторону которой шатенка боялась взглянуть даже украдкой. — Вы говорите так, словно у меня есть выбор. — Думаешь, что я насильно положу тебя под себя? — Вы имеете на это полное право, – зелёные радужки вновь перевелись на пальцы своей обладательницы, нервно перебирающей ткань кимоно, снятого почти полностью. Следующие слова она произнесла горько, словно пересиливая себя: – Не посторонний ведь человек. Вы мой... супруг. — То не значит, что я не собираюсь считаться с твоим мнением и желанием. — Я не понимаю мотивы Вашего снисходительного поведения, господин. Вы ведь воспитывались так же, как другие юноши, но притом слишком разнитесь с их манерой. — По всей видимости, душой я чужеземец, и только физически местный. — Ваши высказывания вводят меня в ступор. — Просто не обращай на них внимания, Кокорохиме, – зацепив ткань, даймё ненавязчиво потянул её вниз, как бы намекнув снять одежду полностью. Обнажившийся участок, пусть он и вовсе невелик, не остался без внимания: чуть потрескавшиеся губы мягко коснулись плеча, принялись покрывать кожу влажными, но непродолжительными поцелуями. – Позволь мне. Если передумаешь или испугаешься, уверяю, я прекращу. Слово самурая много значит, это ведомо тебе и без напоминаний. Чуждый трепет, зародившийся внизу живота, приятно поднимался выше, щекоча Фудзивару изнутри. С губ сорвался короткий вздох, который хоть и не шёл ни в какое сравнение с дыханием в кендо, и всё же оказал успокаивающий эффект, слегка расслабил напряжённое тело. Почему-то речи, столь сладкие, словно произносимые самим змеем-искусителем, заставили её довериться данному обещанию, подтолкнули пойти на поводу у собственного любопытства, – как бы то ни было, в случае чего ей открыт путь назад, не так ли? Счастливый билет, дарованный самураем, не может быть порван и выкинут; его слово, сказанное даже в отсутствие свидетелей, слишком весомо для нарушения перед совестью, не говоря уже о присутствии и обмане собственной жены. «Истинного самурая отличает снисходительность. Или, если сказать иначе, милосердие». Поднявшись во весь рост, помощь Кокорохиме даже не понадобилась – свадебный наряд опал самостоятельно, оставляя смущённую шатенку в одном лишь косимаки, благо достаточно хорошо прикрывающем интимные зоны. Стоя спиной, она всё равно ощущала устремлённый на худощавое тело взгляд, внимательно скользящий с пят до головы, проходившийся по изгибам медленно, вдумчиво. Всё также находясь в остолбенении, она даже не сразу услышала, что ей сказали перейти на ложе, и веление она по возможности быстро, но при этом стараясь сохранить некую грацию, выполнила. Толстый матрас не оказал должного расслабляющего эффекта, из-за чего Кокорохиме, руками прикрывающая нагую грудь, всё никак не могла улечься. Больший дискомфорт ей доставило совсем близкое присутствие даймё, что расположился подле согнутых женских ног. Тёмного цвета хакама мялась, ведь, возвышаясь, самурай стоял на коленях, оттуда сверху вниз глядел на новоявленную жену. Прикованный к её лицу и никуда более взгляд заставлял кожу в очередной за вечер раз покрыться мурашками. Даже под гнётом тревоги и сохранившейся опаски, для себя она не могла не подметить очевидную привлекательность: чёрные волосы были собраны с использованием канмури, позволяя лишь двухцветной чёлке свисать на левую сторону лба; яркие медовые глаза, заострённые в самых уголках, смотрели внимательно, точно отмечая и запоминая каждую мелкую, незначительную на первый взгляд, деталь; аккуратный нос с острым кончиком чудно подчёркивал слегка резкую, поистине мужественную внешность; не был он обделён и фигурой, комплекция которой выглядела внушительно, особенно в сравнении с её собственным призрачным силуэтом – безусловно, воин не мог быть худощавым, но от этого широкие плечи, контрастирующие с достаточно узкой талией, не становились менее привлекательными даже под слоями одежды. В голове мелькнула правильная, и всё же смущающая мысль о том, что в соответствии с законом отныне это тело целиком и полностью принадлежит ей на правах супруги. Ханма, будто подметив блеск в зелёном взоре, ухмыльнулся, словно поняв, чем именно вызвано подобное мерцание. Пальцами он коснулся подола нижнего белья, начал поднимать его к коленям и остановился, когда полностью задрал ткань. Не отнимая ладоней от чашечек, он развёл стройные бёдра, чем заставил Кокорохиме охнуть от накрывшего с головой смущения. Боязливо прикрыв веки, она разлепила пухлые губы, вздохнула от бессилия, от того, что желает и одновременно с тем боится видеть перед собой даймё и его крепкие руки, упирающиеся в подушки по обе стороны от её головы, сгибающиеся и сближающие их с каждой секундой всё больше. Осознание происходящего пришло лишь тогда, когда горячее дыхание вдруг коснулось лица. — Господин, – она обомлела, точно одинокая овца, загнанная большим и страшным волком в тупик, – у вас это... впервые? — Какая любопытная, – хитро усмехнувшись, Ханма коснулся кончика её носа своим, из-за чего неожидавшая прикосновения Фудзивара, неосознанно для самой себя супящая брови, на потеху супругу дёрнулась. – Можно сказать и так. Если ты что-то надумала, тебе следует сказать об этом, но для начала необходимо открыть глаза и быть честной со мной. Справишься с условиями? Большие глаза распахнулись, и шатенке пришлось потратить несколько секунд, чтобы привыкнуть к свету и сфокусироваться на нависающем над ней мужчиной. Больших усилий ей далось сглотнуть слюну, и только после, подавляя неуверенность и дрожь в голосе, она сказала: — Вы не сделали ничего, что могло бы меня напугать, потому Вы... Вы можете продолжать, господин. Путный взор, без слов твердящий, что самурай полностью давал отчёт действиям, совсем немного загорелся, продемонстрировал зародившееся внутри озорство. — Ты ведь знаешь, как меня зовут? – заданный им вопрос ввёл в лёгкий ступор, но она, не раздумывая, утвердительно кивнула, внимая чужим речам. – Оставь официальное обращение в стороне. Сегодня я хочу услышать, как ты произносишь моё имя. И прежде чем губы Ханмы накрыли девичьи, он дождался, как Фудзивара, протянувшая к нему, отчаянно и крепко скрестила за шеей хрупкие предплечья, вытянула дрожащие уста в улыбке. Полные слёз глаза устремились в его собственные, и губы шептали лишь одно слово, но до того сладко, отчего чудилось, будто на языке растаял васанбон: — Шуджи...