Ты.

Она лежала на кровати в состоянии дикой усталости и раздражённости: она болела. Вроде бы чем-то не страшным: то ли обычной простудой, то ли сезонным гриппом... Она была не в состоянии как всегда стиснуть зубы и подняться, чтобы дальше работать, тренироваться, учиться... Да что там, у неё не было сил жить. Кровать казалась ей драккаром, который стоит пустить в открытое плавание и поджечь, чтобы огонь, вода и всякие водные твари как можно скорее поглотили её безполезное болезненное тело, лишь бы не достаться жестокому миру вокруг неё. Всё, что удерживало её от этого - он. Её близкий друг, почти брат... Глазами умирающего зверька она рыскала по комнате и пыталась найти хоть какое-то посильное ей, больной и бессильной ебучке занятие. Однако нихуя. Все самые скучные и несложные дела в доме оказались переделаны. Из магазина вернулся он. - Таблетки принёс, мудила? - Как же. Думала, я позволю тебе вот так вот просто сдохнуть... От простуды? - ухмыльнулся он - Да ещё и не попичкав тебя всякой дрянью? Она поперхнулась и раскашлялась. Он приподнял её и слегка постучал по спинке. - Спасибо... - сказала она, отойдя от кашля. - Незачто. Он переоделся в домашнее и стал изучать рецепты таблеток, попутно всё пытаясь задеть её чем-нибудь: - Где ж' ты заразилась, еблуша? Что, опять без шапки ходила? Говорил я тебе, одевай шапку, последнее вымерзнет, но не-е-ет... - Сам-то шапку давно одевал? - Но ведь я-то не болею. - Иди сюда, покашляю на тебя. - Да иди-ка ты... - выговаривал он, отсчитывая капли сиропа от мокроты - нахуй... Он зашёл к ней в комнату с россыпью таблеток, ложкой, на которой был горький сироп и впитавший его в себя порошок антибиотика, и отдельно он нёс таблетку пребиотика, чтобы, так сказать, не испортить ей желудок. - Вот это всё дело выпьешь - по-легче должно стать... - он вздохнул и опустил глаза. - Чего насупился? Завидуешь тому, что я весь день лежу ебланю? - Как ты могла заболеть? Ты, блять, машина для убийств двухметровая, ещё в субботу ебашила как я не знаю кто, а сейчас лежишь блять, и... Жалкое зрелище. - Да иди-ка ты... Кхе... Нахуй... - Ладно, пей давай, я держать заебался. *** С приёма таблеток прошёл где-то час. На улице смеркалось, осень вовсю выжигала деревья. Он сидел на подоконнике и глядел на посёлок с высоты птичьего полёта. С этой высоты не было видно грязи, людей, всего дерьма, что ждало их внизу... Было видно только бескрайнее серое небо, цветастые, но не выделяющиеся деревья, и капли дождя на окне. - Эй! Щас сам, кхе-кхе, простынешь, потом термометр тебе в жопу совать и таблетками пичкать! И так денег с гулькин хуй, а тут ещё ты сидишь, жопу греешь! - крикнула она с заложенным носом. - Ой, да ну тебя! - Чё, - спросила она, шмыгая носом, - с осени кайфуешь, думер хренов? - Может и кайфую. Тебе-то это во что упёрлось? - О-о-о... Какой ты чувствительный мальчик. Знаешь, что в моём районе делали с чувствтельными мальчиками, а? - Чё-то ты вреднее обычного... Он подошёл к ней, опустился над её головой и приложил губы к её лбу. Он думал подколоть её, мол "бредишь, температура подскочила", но она его опередила: - Чего ты моськой в меня тычешься? Я целоваться надумал? - С тобой? Фи, фи, и ещё раз фи. Она собиралась ответить на это каким-то очередным подколом, но вдруг она ляпнула: - А с кем, кроме меня? Он пришёл от такого вопроса в ступор. Скорее даже не от самого вопроса, а от того, с насколько серьёзной интонацией был он задан. - В смысле? - Ты что, с пацанами там лижешься? - сказала она, раздражённо двигая носом. - Нет... С чего ты взяла? Ты... - он приложил ладонь сначала к её лбу, а потом к своему - Ты ебанулась? - А с того, что никакая девушка, кроме меня, к тебе на пушечный выстрел не подойдёт! Ему показалось, что она опять разыгрывается, злит его, но на самом деле она начинала ревновать с каждой секундой всё больше и больше... Однако, он этого не понимал, и потому ответил: - А откуда тебе знать? Может, я пока в аптеке был - аптекаршу-стажёрку чпокнул. Ха-ха-ха! Не, не такой уж я урод... В это время её затуманенный болезнью разум продолжал рисовать совершенно, казалось, безумные образы, и постепенно она наполнялась ненавистью... К нему. Она чувствовала, что человек, посвящавший всё своё время и все свои силы ей, на самом деле нихуя ей не посвещал. Что её место, место того, кому можно мало-мальски доверять, могла бы занять любая другая девушка. Ярость заставила раздражение отступить, и она поднялась с кровати. - Ты... Ты чего? Ляжь, коть. - Ты... Ты!.. Сраный мудак! С этими словами она резко вдарила его по лицу. Потом ещё раз. Ещё, ещё... В ответ на его "Ты что?!... Что на тебя... Нашло?.." она схватила его за голову, и повалила на пол. Его - двухметрового отморозка, который проходил по физическим данным чуть ли не на краповый берет, свалила его больная подруга. Она села на него и стала его утюжить пуще прежнего. На скулах стала появляться кровь, а из носа она хлестала рекой. Он не сопротивлялся. Он понял, что произошло. Она начала царапать его щёки, вырывать из них клоки мяса. Он даже не пытался схватить её за руки. В конце концов она схватила его за шею и стала душить, глядя в его глаза, в которых читалось лишь одно "прости". Когда она закончила, все её руки были в крови, а всё его лицо - в ссадинах и синяках. На глазах у обоих были слёзы. - Ты... - говорила она - Ты весь мой, слышишь? Весь... Мой... Моя грёбаная собственность, ты понял?! Она прижалась к нему со всей силы, будто ребенок к огромному плюшевому мишке. - Ты... Ты мой грёбаный смысл жизни, ты понял?! Если ты... Если ты хоть куда-то, хоть к кому-то... Я сначала её угроблю, потом тебя, а потом себя, ты понял?! Мне больно... - Прости... Прости... П-... Пожалуйста... Она подняла глаза и увидела его расцарапанное и разбитое лицо. Осознав, что она это сделала своими руками, она поднялась над ним как над беззащитным зверьком, и прижалась своими губами к его. Вдруг он резко сам схватил её за голову, не желая отпускать, и всё сильнее прижимал к себе... Друг в друге они нашли поддержку и опору. Они изменили свой взгляд на мир, и мир, внезапно, стал не таким уж жестоким. Теперь они засыпали, прижавшись друг к другу, как два котёнка, делились секретами... Тот вечер их навсегда изменил. У них возникла очень крепкая, болезненная связь, на которой они держатся и по сей день. Тогда им было по двадцать. Они знали друг друга всю жизнь, но поняли они, что друг без друга не смогут, только когда появился намёк на то, что их пребывание вместе - это не навсегда.