Hеllfire

      Зайдя в спальню, чтобы пожелать молодому мастеру спокойной ночи, Аделинда замирает в дверях. Дилюк стоял на коленях напротив окна, сложив в молитвенном жесте ладони и шептал что-то торопливо и невнятно. Должно быть, девушка зашла достаточно тихо - он не слышал её, безумным, горящим взглядом смотрел перед собой и в его невнятной речи девушка могла разобрать лишь имя Барбатоса.       Младший Рагнвиндр никогда не был набожным человеком и в церкви появлялся исключительно редко и лишь ради приличия или, может, за лечением.       - Мастер Дилюк?.. - робко зовёт она, мужчина оборачивается, смотря на неё почти испуганно, но горничная лишь выдыхает, едва видно улыбаясь. - Спокойной ночи.       - Спокойной ночи. - он поднимается и отряхает колени.       Убедившись, что Рагнвиндр лёг в постель, не собирается в ночь уходить на свою "вторую работу" или вновь садиться за документы, она выходит, закрыв плотно за собой дверь, мыслями погрузившись невольно в произошедшее.       Никогда она не видела его таким. Пожалуй, никто не видел.       Погружённая в раздумья, она не замечает, как подходит к впервые за долгое время занятой гостевой спальне. Девушка стучит, заглядывает осторожно и мягко улыбается.       Путешественница после ужина, словно ветер, унеслась куда-то, но на том, чтобы капитан кавалерии остался на ночь, она настояла.       - Добрый вечер. - улыбается тот, и горничная видит, что мужчине заметно неловко и неуютно.       - Я зашла пожелать доброй ночи. - улыбается девушка в ответ, сложив руки перед собой, останавливается в дверях.       - Выглядишь слишком задумчивой для такой простой задачи. - смеётся тихо капитан, сидящий на постели. - Не хочешь поделиться? - ладонь приглашающе хлопает по одеялу, Аделинда проходит вглубь комнаты, и садится рядом с ним.       - Не уверена, должна ли говорить тебе об этом, но вы с мастером были близки, и я думаю, вы можете быть близки и теперь. Не знаешь, давно ли он начал молиться по вечерам? - она смотрит перед собой, на сложенные на коленях ладони и слышит тяжкий вздох.       - Впервые слышу. - отзывается Альберих, заставив горничную прикрыть глаза.       - Вот и я впервые застала его за этим сегодня. - она поднимается. - Не суть. Надеюсь, ты сможешь присмотреть за ним в городе. Спокойной ночи, Кэйа. - она улыбается, капитан улыбается в ответ и девушка выходит.       В другом конце второго этажа, разглядывая недалёкий от кровати книжный шкаф, Дилюк, не способный уснуть, всё думал, думал о том, кто остался наконец на ночь в его доме.       Их доме. Человеке, назвавшем его семьёй лишь пару часов назад, последней надежде давно вымершей нации и предателе. Кэйа, почему-то, последние дни в мыслях Рагнвиндра не всплывал никак иначе, как в том похабном образе, в котором предстал перед ним в один из последних дней праздника.       Напившийся в таверне тогда, Альберих умудрился остаться в одной лишь свободной и почти расстёгнутой рубашке, оголившей теперь не только грудь, но и подтянутый живот и ключицы и острые крепкие плечи, когда падала с них на локти, да узких брюках. Он с ногами забрался на стол, забравший лиру у бедного Хоссе, неожиданно хорошо и умело перебирая по струнам пальцами, на всю таверну низким глубоким голосом распевал незнакомые местным пьяницам песни, умудряясь при этом, словно в глупом спектакле вписывать в музыку гибкие движения стройного тела.       Невменяемые от выпитого люди не замечали в этом странности, восхищённо глазели, громко подбадривали и пытались подпевать, пока, громко стуча невысоким каблуком, капитан переступал со стола на стол, удивительно ловко не задевая чужую выпивку на них. Дилюк, абсолютно трезвый, не мог понять, ненавидит ли он капитана за эту его выходку, или восхищён его красотой в этот момент. Синева его волос оказалась распущена и металась вслед за движениями головы, переливаясь в тёплом свете полутёмного помещения, стройное тело теперь почти не было скрыто, и сколько веселья и счастья было в льдисто-голубом глазу.       Забывший о стакане в своих руках, Дилюк смотрел неотрывно на него, затаивший дыхание. Он был невозможно красив в этот момент, забывшийся, счастливый, само воплощение свободы.       Стоило закрыть глаза и этот образ капитана, впервые увиденный пару дней назад, всплывал перед его глазами, заставляя душащий жар охватить тело. Дилюку нечем дышать, он скидывает одеяло, усаживается на край, опирается локтями на разведённые широко колени, руками хватаясь за голову. Алые кудри путались, было трудно зарыться в них пальцами. Кожа горела и в мыслях был он, и он не собирался покидать их.       И за эти пару дней, сколько бы мастер не пытался выкинуть его из головы всё было тщетно и тогда, только тогда, когда все исключающие алкоголь, женщин и прочие нелицеприятные вещи меры кончились, он встал на колени. Он слышал, как за распахнутым настежь окном носились в виноградниках за кристальными бабочками птицы, шелестел листвой ветер.       - Если ты, блядь, меня не слышал, я не знаю, что я сделаю, когда найду тебя. - хрипло и зло шепчет он, спиной падает на постель и смотрит устало в потолок, выдохнув.       Рагнвиндр шумно сглатывает, дрожащую ладонь прижимает к груди, пытаясь услышать спешное биение своего сердца. Ладонь медленно опускается ниже, под пижамные штаны и бельё, грубые пальцы обхватывают налившееся возбуждение, Дилюк шипит тихо, дёрнувшись и зажмурившись, чтобы в ту же секунду в белых пятных перед глазами вспыхнул образ стройного смуглого тела: тонкие жилистые руки, осторожно держащие инструмент, или, может, лёгкий, блестящий опасно клинок, улыбку на тонких губах, озорные искры в льдистом глазу, крепкие округлые бёдра, манившие прикоснуться, сжать до синяков на смуглой коже. Этот человек безбожно красив и, напиваясь в стельку, очевидно, становился ещё красивее. Мужчина тихо стонет, накрывает лицо горячей ладонью и мычит через неё шумно, продолжая ласкать себя.       Будь это кто-то другой, занял бы он так же все мысли Рагнвиндра, пусть, даже вытворив в его таверне то же самое? Вряд ли - у капитана было своё, неповторимое очарование, поселившее смуту в его душе задолго до того случая, окончательно добившего его нравственные устои.       На ладони мокро. Дилюк смотрит бесцельно в потолок, не чувствуя в собственном теле ни желания, ни сил что-либо сделать.       Это не его вина. Быть может, чужой проклятой богами крови, может, длительной разлуки, но не его. Дилюк не помнил в своей жизни ни единого момента, в который пошёл бы против своих принципов, смотрел бы на человека, всем своим существом являющегося полной противоположностью ему.       Если архонты существуют, они должны помочь. Если это не чёртова шутка для детей - они должны услышать. Иначе никак.       И либо этот предатель всей своей душой и телом будет принадлежать ему, либо сгорит в огне. Со всем Мондштадтом, и винокурней тоже, и не останется на этой земле ничего, если только он не будет всецело отдан ему. - А где..? - он спустился в гостиную утром, но не найдя его взглядом, повернулся к бросившейся тут же отвечать горничной: - Сэр Кэйа ушёл около часа назад.