Охотник и Жертва

***

— Мы с тобой, понимаешь, как старые супруги: ты всё время отстаиваешь то, во что веришь, я всё время пытаюсь это разрушить и отнять. Эта игра мне успела приесться и наскучить хуже горькой редьки. — Он выхаживал вокруг неё, словно поймал очередную из жертв в свою ловушку. Любовь шумно сглотнула. Её светло-розовые глаза неотступно за ним следовали, — шаг в шаг, — пока он не оказался у неё за спиной. Смерть усмехнулся грудным глубоким голосом и неожиданно один из серпов практически вплотную приблизился к ее шее, подцепляя лунно-белые пряди волос. Их белое золото рассыпалось вдоль лезвия, разъединяясь на отдельные пряди по мере продвижения оружия к тонкой бледной коже и движения самого Смерти вокруг. Когда они оказались лицом к лицу, Любовь была в шаге от припадочного обморока. Но она смогла себя сдержать. —… Вот если бы мы поменяли правила игры, всё могло бы измениться. Если бы я мог загнать тебя в ловушку, это стало бы в разы интереснее. — Ты и сам прекрасно понимаешь, что это невозможно. — Её голос сел из-за попыток спрятать рвущиеся эмоции как можно глубже в себя. Любовь опустила глаза на остриё, словно тот мог отвадить живое орудие пыток подальше от её шеи. — Неужели за все прожитые годы тебе ни разу не хотелось стать смертной? Хотя бы на один день? — Он со скучающим выражением лица убрал наконец лезвие подальше, перестав огибать её нежную шейку металлом. — Как было бы хорошо загнать тебя в тёмный угол и разодрать на кусочки… Поверь мне, тебе бы это понравилось. Я бы приложил для этого все усилия. Несмотря на похабную волчью улыбочку, никогда нельзя было узнать, что точно он имел в виду: то, о чем и правда говорил или то, что прятал под собой двойной смысл. Смерть усмехнулся, когда заметил, какой она стала напряжённой. Алые глаза сверкнули, ловя предгрозовую вспышку в небе. Но это оказалось всего лишь отражение пробудившейся ото сна звезды желаний. Любовь перегородила ему дорогу собой. — Я бы мог в качестве исключения оставить этих бедолаг и заняться вместо них… — Он долго посмотрел на её грудь, из которой, даже если проткнешь, всё равно не сможешь не вынуть сердце, не остановить его. — тобой. — Этому никогда не бывать. — Любовь грозно сощурилась, хмуря брови, и её прищур вызвал клыкастую острую улыбку на его обычно скучающем и холодном лице. — Смертные победят тебя, потому что я на их стороне. Любовь вытесняет страх из сердца. Даже перед тобой. Она практически выплевывала эти слова. Но Смерть понимал, Любовь не могла (или не хотела?) жертвовать собой даже ради тех, кого так отчаянно хотела защитить. Лицемерие или тактический расчет? В конце концов, если умрут эти воры, мир только с облегчением вздохнет, но если случится смерть Любви… Это ударит по нему сильнее всего. В первую очередь, по самому Смерти. Ему была мила мысль, что всё охватит удручение и скорбь, но в один момент ему это наскучит, как наскучило вечно с ней препираться и сражаться за две разные точки зрения. Но пока Любовь была жива, с ней была жива надежда на внесение изменений в их партии. Она отстаивала своё, он неумолимо забирал то, что ему причиталось по праву. На пересечении этих дорог они обречены вечно встречаться, как старые любовники, которые уже не желают друг друга, но и уйти не могут. Не из-за страха ли одиночества в том числе? Смерть почесал седую грубую щетину на лице, демонстрируя в ухмылке острые зубы. — У меня нет желания тебя кончать. Но и стоять у себя на пути я тебе не дам, крольчишка. Уходи по добру по здоровому, пока не раскинул твои конечности по всему лесу. Замучаешься потом собирать. Смерть обошёл ее, как не стоящую его внимания помеху, и направился прямиком к подлетевшей и засиявшей во всём своём великолепии звезде желаний. Любовь не стала его нагонять. Но он ощущал, как энергетика её и аура изменились. Она уже знала, что победит, и поэтому не находила нужным вмешиваться. По крайней мере, когда Мягколапка с Перрито уже прибыли на место и Злата в полной мере осознала свою любовь к тем, кто был ей ближе всего и всегда был рядом — Любовь заняла наступающую позицию белой королевы на шахматной доске, оттесняя его все больше к краю, с которого одинаково снимают как королей, так и пешек. Но Любовь задумалась над его предложением, как им развеять извечную скуку. И приложила ладонь к своему хрупкому сердцу, которое можно было обратить всего на один вечер, — чисто из любопытства, — в человеческое.