Побудь со мной уязвимой

Это было невыносимо. Чувствовать всю эту до физических мучений неприятную тираду эмоций. Они скрывались, как пузырьки воздуха под тонким слоем льда. Все обернулось не так волнующе, как ей нравилось представлять. Ей идея смерти была сладостно приятна. Не в ближайшем будущем, нет, но как Аддамс, она была очарована могильным холодом и мысли о черной, предпочтительно, обивке в стенках тесного гроба, она находила интригующими. Все умирали. Грезила о благородной, даже в какой-то степени изящной, кончине. Представляла как органы постепенно прекращали функционировать, веки трепетали, как пойманная бабочка, в грубых руках, сердце забывало как качать кровь, насыщенную кислородом; а когда останавливалось, мозг совершал выброс дофамина, даря ощущение полного удовлетворения в последний раз. Это было восхитительно лирично, не раз написано собственными пальцами, ритмично отстукивающими слова, а затем фразы и предложения по клавишам пишущей машинки. В одно мгновение, когда острое лезвие вошло в нее, уверенно раздвигая мягкие ткани и прокрутилось с хлюпающим звуком, выталкивая из груди хриплый выдох; она почувствовала животный страх. Ее тело упало безвольным мешком костей на каменный пол, двигая нож внутри, заставляя захлебываться своими сиплыми вздохами. Раздался громкий хлопок двери, гоня за собой потоки воздуха, свечи мгновенно погасли одна за другой. Склеп погрузился во мрак. Лежа на обжигающем спину холодном камне в темноте и полном одиночестве, она поняла, что совершенно не готова умирать. И осознание током ударило по позвоночнику, нос предательски защипал, дыхание стало прерывистым и отдавалось острой болью в районе живота. Она не хотела умирать. Не хотела. На пальцах, в месте где она еще прижимала не прекращающую течь красную субстанцию, жидкость была теплой, а на ладонях уже засыхала, стягивая нежную кожу. Это не было чем-то прекрасным, ее не тянуло наслаждаться своей агонией. Одежда была пропитана кровью, запах железа забивался в ноздри до головокружения и она уже теряла сознание. Гуди дала ей второй шанс и не было времени на раздумья. В момент, когда Крэкстоун рассыпался на пепел, а кольцо рухнуло на выцветшую траву, она все еще не думала, как и в момент, когда Торнхилл вышла на нее с наведенным на грудь пистолетом. Каждая клетка, каждая частица ее тела была напряжена до предела, челюсть стиснута, чуть ли не до мышечных спазмов; она стояла горделиво, шумно дыша и неотрывно смотрела исподлобья на Мэрилин. Пока ее не покусали пчелы. Спасибо, Юджин. Опасность миновала и она почувствовала самую настоящую ярость. Она наполняла ее как сосуд всклень, поднимаясь выше до самых ушей. Ее взгляд стал безумным и совершенно стеклянным. Знакомое чувство азарта и легкого возбуждения вскружило ей голову, вынуждая сосредоточиться только на одном. Возмездие. Она помнит адреналин и наслаждение. И приятный глухой звук от удара ботинком. Конечности ощутимо трясло вплоть до времени, когда девчонка в розовом пальто вцепилась в тело мертвой хваткой. Поначалу прикосновение ошпарило ее, как раскаленный металл. По венам потекла вспышка колючего страха, мерзкого стыда за себя и свои чувства и она отстранила ее с диким взглядом. Но когда встретилась глазами с девушкой с ног до головы покрытой кровью, напуганной, беспомощной, на грани истерики, она сама захотела вцепиться в нее, как дворовая собака в кусок мяса. Свирепая, защищающая свое, до ужаса желающая кровожадной расплаты. Они молча вернулись в комнату после изнурительных минут проведенных в госпитале. Тело нещадно ломило, плечом было больно двигать. Она задерживала дыхание каждый раз, когда рана на животе отдавала тупым жжением. В больнице ее туго перевязали бинтами, игнорируя раздраженный взгляд и колкие замечания. Когда она намеревалась сказать что-то особенно ядовитое, испытывая унижение к своему положению, ведь сидела без рубашки, а шипение сквозь зубы не было сил держать, секундный взгляд на измученное лицо и запутанные светлые волосы сразу же заставлял прикусить язык. Инид зашла внутрь первая, отталкивая дверь подальше, чтобы Уэнздей без трудностей могла зайти. Внутри ничего не изменилось. Почему-то мысль о том, что все должно быть другим сочлась разумной. Хотя, можно отметить, что что-то все-таки изменилось. Они. Шум в ушах слишком хорошо резонировал с тишиной темной комнаты, когда она прошла к витражному окну и замерла в мягком лунном свете. Мир казалось остановился. Дорога до комнаты прошла в тумане, сейчас все казалось слишком размытым, слишком незначительным, не требующем внимания. Она ощущала себя погребенной под толщей воды. Поэтому не сразу поняла, что ей был задан вопрос и растерянно повернулась в сторону голоса. — Что? — спросила, смутно отмечая, что простояла на одном месте неподвижно несколько минут. — Мне нужно в душ, — Инид взялась одной рукой за свое плечо и посмотрела загнанно прямо в глаза, надеялась, что Уэнздей поймет ее без слов, но это все равно что смотреть изнутри машины на человека сквозь тонированные окна, — мне нужно…я не могу… — она замямлила и затем вымученно прикрыла глаза, понижая голос до шепота, — побудь со мной, пожалуйста. Темноволосая изучала ее взглядом мгновение, прежде чем понимающе кивнуть. Вода лилась из душа, вводя девушку в легкий транс. Мысли, которые навязчиво крутились вокруг ее головы, она пыталась отложить на самую дальнюю полку; она не могла от них избавиться; как только они подходили ближе к сознанию, Уэнздей сильно хмурила лоб, прикасаясь пальцами к вискам и пыталась настроиться на звуки воды, шелест ванной шторки, мягкость ворсистого коврика под ее телом. На какое-то время срабатывало, но потом вновь приходилось тормозить сбившееся дыхание. Она вытянула руку и подала Инид полотенце, когда та закончила; несколько капель воды попали ей на пальцы, она не смотрела, не поворачивалась. Кареглазая не просила девушку остаться, когда сама зашла за шторку ванной и начала раздеваться, глаза говорили больше, чем она способна произнести, к тому же, Инид не вышла бы, если бы Уэнздей ее не заставила. Мыться с бинтами было неудобно; не было ни смысла, ни желания их перевязывать, они сделаны от силы час назад, поэтому пришлось верхнюю часть тела тщательно и аккуратно обтирать мокрым полотенцем. Ей было страшно закрывать глаза. Когда веки опускались, тревога с новой силой поднималась высоко к груди и картинки на периферии мелькали словно это был фильм. Поэтому она постаралась всеми силами избегать попадание пены в глаза, когда склонилась, пытаясь тщательно вымыть волосы. Через некоторое время Уэнздей перестала слышать чужое присутствие за шторками, к ней тотчас прилипло ужасное чувство необъяснимого беспокойства; она вздохнула пару раз и сокрушенно позвала Инид по имени. Ответ не пришлось долго ждать, но на встревоженный вопрос «что?», промолчала. В следующий раз, услышав свое имя, блондинка произнесла мягкое «я здесь». Высушив волосы, в той же самой ванной, между девушками наступила тишина. Она не была неловкой, она пропиталась усталостью. Немного поразмыслив, Инид вздохнула, наконец решившись. — Давай ляжем вместе, — взгляд подняла почти с мольбой, теребила расческу в руках, готовя мысленно себя к отказу. Аддамс провела пальцами по сухим волосам, а затем, сгребла свои вещи обеими руками. — Только на моей кровати, — она прятала кофейные глаза, отвернув голову, и толкнула дверь ванной, — тебе точно придется копать могилу, если посреди ночи я наткнусь на пятьдесят пар стеклянных глаз. Синклер выдохнула, она не заметила как затаила дыхание; ей ощутимо стало легче, когда Уэнздей ответила язвительно, а не сухим кивком. Светильник на стороне Инид они оставили включенным; он мягко рассеивал страшные силуэты, которые постоянно ловились боковым зрением. Первая на кровать залезла темноволосая. Это было долго и неуклюже, она обругала себя за жалкое состояние самыми последними словами в уме. Но ей было больно, это выдавали стиснутые зубы и нахмуренный лоб. Инид бы с радостью и всей заботой предложила свою помощь, но понимала, что поставит Аддамс в более неловкое положение, чем было на данный момент. Когда обе девушки оказались под одеялом, ни одна из них не позволила векам закрыться. Недавние события проносились перед глазами, снова и снова, снова и снова, как заевшая пластинка. Уэнздей чувствовала как ее горло затягивалось толстыми веревками, заставляя глубоко дышать, а грудную клетку подниматься. Она прикрыла глаза, пытаясь расслабиться, но только резко открыла, потому что темнота стала такой осязаемой, что снова навернулись слезы. — Уэнздей? Шепот справа, заставил вздрогнуть всем телом, но паника застелила зрение. Она подскочила на кровати, бездумно пытаясь выпутаться из одеяла. — Уэнздей! Инид подорвалась следом за девушкой, которая выбежала босиком прямиком на каменный балкон. Провидицу немного остудил ночной воздух, но она все еще задыхалась, металась по балкону, не зная куда себя деть, пальцы начинали покалывать от нехватки кислорода. — Погоди, остановись, — Инид преградила девушке путь и наплевав на все, взяла ее за запястья, — дыши вместе со мной, вдох, — поймала бредовый взгляд за пеленой слез и начала глубоко вдыхать, — выдох. Она позволила девушке вцепиться в ее руки и продолжила глубоко вдыхать и выдыхать вместе с ней. Темноволосая сбивалась, но усердно пыталась войти в колею. — Отлично, умница. Теперь найди пять предметов вокруг нас и назови их. — вкрадчиво произнесла Инид, повторно беря чужие пальцы в свои. — Окно, фонарь… стена, — Уэнздей бегала глазами по пространству рядом с собой, — перила, горгулья. Ее дыхание все еще учащенное, но уже лучше, чем минуту до этого. — Молодец, теперь найди четыре предмета, назови их, потрогай и скажи, какие они наощупь. Мысль обрабатывалась в голове, сердце стучало быстро-быстро; она высвободила одну ладонь из хватки Инид, провела по каменной поверхности перил, что были ближе всего к ней, а руку вторую, все еще держала на запястье голубоглазой. — Перила, твердые и холодные, — затем схватилась за прядь своих волос и прикрыла веки, сосредотачиваясь на ощущениях, — волосы — мягкие, — она открыла глаза, судорожно старалась найти еще два предмета; Инид любезно взяла ее за руку и потянула к своей ночной рубашке, — пижама… гладкая, — коротко выдохнула, все еще держа руку на розовой ткани, потом подошла к лозе, которая поднималась по камню рядом с окном и потянула за собой Синклер, — листья скользкие. Взгляд Уэнздей заметно прояснился, она уже не сжимала так сильно руку блондинки и освободившись от паники, осознание ситуации опустилось на плечи. Ее рот скривился, в носу защипало; невидимый груз давил к земле — снова унижена. Голову опустила вниз, делая судорожный вдох. — Отпусти это, Уэнздей, — кареглазая лишь покачала головой из стороны в сторону, испытывая оглушающий стыд, но руки свои не вырывала, — тебе можно плакать, ты не заслуживаешь того, что с тобой произошло. — голос Инид дрожал, потому что сама уже не выносила тяжести. Она аккуратно выпутала пальцы и с опаской опустила руку на чужую спину. Не получая сопротивления, светловолосая крепко прижала съежившееся тело к груди и в момент, когда она начала нежно потирать пространство между лопатками, девушка в ее руках тихо заскулила. — Все хорошо, я с тобой, мы в безопасности. На Уэнздей обрушилось все сразу. Ее снесло волной бушующего моря. Она всхлипывала, чувствуя себя абсолютно беспомощной. — Пошли в комнату, не хватало нам еще простудиться, — Инид прошептала ей в ухо, осторожно отстраняясь. У нее уже ломило ноги от холода. Ветер слабо поднимал пряди волос; она подтолкнула девушку к окну, старалась не смотреть, чтобы еще больше не смущать. Она все же помогла Уэнздей подняться на кровать и забралась следом, отряхнув стопы. Инид улеглась и жестом пригласила лечь темноволосую ей на плечо. Та не противилась и молча прижалась к теплому боку. Голубоглазая одной рукой накрыла их одеялом и подоткнула края с обеих сторон. Повисла тишина. Синклер гложило чувство недосказанности, знала, им нужно поговорить; она понимала, что темноволосой очень трудно иметь дело со всеми этими чувствами, эмоциями; могла предположить, что та чертовски напугана и не столько событиями, сколько количеством непонятной бури в груди. Ее главная цель сейчас, дать кареглазой понять, что здесь безопасно делиться. — Я знаю, что все уже позади, — она началв спокойно, прижимая Уэнздей к себе как можно ближе, но очень трепетно, боясь задеть ее раны, — но как только я вспоминаю это чувство, когда он прижал меня за горло к дереву… Уэнздей, я клянусь, если бы не шериф… Голос неожиданно сломался и первые слезы наконец скатились по ее лицу; она шмыгнула носом и утерла их свободной рукой. Внутри будто прорвало дамбу; она ощутила как хватка на талии стала крепче, подняла голову к потолку и сделала судорожный вдох. — А потом, — всхлипнула, — а потом я не могла найти тебя. Грудь сжало в тиски и она заплакала. Обессиленно, мокро. Потом захныкала от злости, когда раны на лице из-за слез стали щипать. Она почувствовала как тяжесть с плеча исчезла; раскрыла свои влажные веки и увидела перед собой лицо Уэнздей; ее глаза опять на мокром месте, она поджимала дрожащие губы и сосредоточенно прижимала ткань своей ночной рубашки к щекам Инид; морщилась от того, что поднимала больную руку, но усердно и невозможно нежно вытирала чужие слезы. От такой заботы Инид захотелось только сильнее заплакать. — Когда Крэкстоун и Торнхилл оставили меня во мраке с ножом в животе… — Уэнздей избегала смотреть в глаза, ком в горле душил, она опустилась обратно на грудь Инид и понизила тон до шепота, — я не чувствовала ничего, кроме страха. Уэнздей закрыла глаза и сделала глубокий вдох, но слезы норовили прорваться сквозь прикрытые веки. — Я думала о том, как всех подвела, — Инид запустила руку в черные волосы и начала ласково перебирать пряди, убирала те, что лезли в глаза и прилипали к коже из-за влаги, — привела школу к гибели, слепо следуя каждой зацепке. Что, если бы ты… Если… — Щ-щ, дыши Уэнздей, — она слышала дрожащий голос и видела то, как темноволосая вновь боролась со слезами; это заставляло ее сердце сжаться до крохотных размеров, — мы живы и это главное, ты всех спасла, если бы не ты, смертей было бы намного больше. Ты справилась, Уэнздей. Аддамс сокрушилась, прильнула ближе. Грусть паутиной обвивала тело, но сейчас, ощущая прикосновение теплых рук на спине, она наконец могла расслабиться. Уэнздей заплакала, как маленький ребенок после истерики; всхлипывала и похныкивала, когда Инид по-матерински поглаживала голову, даря успокоение. Светловолосая наклонилась и оставила легкий поцелуй на макушке, на что девушка только прерывисто вздохнула из-за плача. Уткнувшись щекой в грудь и обхватив ее за талию так, она пробудила в Инид чувства, которые будоражили голову, а за ребрами в это время расцветали яркие вспышки. Она порвет любого голыми руками, лишь бы темноволосая больше не испытывала душевную боль. Сначала оборотень не понимала, почему так держалась за чужие холодные глаза и острый саркастичный язык; будто это ее миссия — охранять, помогать, оберегать. Ответ сейчас лежал на ней и тихо пошмыгивал носом, вызывая такую нежность, что щеки приятно теплели, а уголки губ приподнимались в слабой улыбке. Скоро Инид почувствовала сопение со стороны и размеренное дыхание позволило ей самой поддаться сну. Засыпая, она думала о предстоящем дне. Их станут обсуждать, шептаться по углам и резко затихать, только завидев на пути, но волчица будет рядом, всегда готовая выпустить когти, если только Уэнздей попросит.