Дым сигарет

Игорю шестнадцать. Он уже смотрит на Юру сверху вниз и всё чаще рычит: «А ты мне и не отец, чтобы указывать». На отца он тоже недовольно басит, но не больше дозволенного. Игорю шестнадцать. И за советом он идёт не к отцу, а к нему, Юре. Неловко протискивается на балкон у Прокопенко, где Юра с наслаждением выкуривает сигарету. Вторую? Третью? Облокачивается на перила и молчит — сам минут пять назад требовал не лезть не в своё дело. Юра тоже молчит, позволяя Игорю решиться… Неумение просить помощи у Громов — семейное. Костя твердит как молитву: «Мужики решают свои проблемы сами», Игорь — немного обречённо это повторяет. Юра всегда пожимает плечами: один мужик будет тихо скулить, уткнувшись лбом в его плечо, в тёмной промёрзшей квартире, второй — бормотать: «Пасиб, дядь Юр, только папе не говори». Мужики решают свои проблемы сами, просто Юра Смирнов им немного помогает. (Но кто поможет Юре Смирнову?) — Дядь Юр… — неловко басит Игорь. — Да не парься, малой. — Я не малой. Театральным взглядом Юра смотрит на дырявые носки (мужики не зашивают себе носки до тех пор, пока Юра Смирнов не выдержит и не сделает это за них), медленно поднимается выше… Выше, выше, выше — до самых взъерошенных волос. И так же медленно выдыхает табачный дым. — Мог бы и пожалеть меня и моё самолюбие, — подытоживает он. Игорь смеётся и, неожиданно замолчав, нервно трёт затылок. Неловкая тишина мешает наслаждаться сигаретой. — Будешь? — Юра протягивает свой портсигар. — Не курю. Это не круто. (Не круто, потому что папка и без него уже давно прокурил всю кухню, нервно постукивая ногтём по спичечному коробку. Юра всегда горько улыбается, узнаёт себя, но Игорь никогда не жалуется: курит дома, рядом с ним, а не в участке — уже спасибо.) — Да? А я в твоём возрасте этим столько девчонок склеил… — задумчиво скребёт щёку Юра и чуть не добавляет: «И отца твоего тоже». — Правда? — Обижаешь! Дядя Юра в твоём возрасте такое вытворял… — Юра усмехается, но он не говорит, что так ещё и было проще возвращаться домой, в свой ночной кошмар, где чудовище живёт не под кроватью, а на диване в зале. Балконная дверь глухо хлопает, и они оба вздрагивают от неожиданности. — Дядя Юра и сейчас себе не изменяет, — фыркает Костя. Он, безусловно, имеет в виду только Юрины выкрутасы, но Юра сочтёт это и как комплимент своим умениям в горизонтальной плоскости — стянуть заляпанные брюки с отрубившего за секунду (в полёте к подушке) Грома или размять ему плечи, когда от усталости не удаётся даже уснуть. Юра вообще любит, когда Костя его хвалит. Даже когда на самом деле Костя его… ну… не очень хвалит. Игорь тут же скрывается в комнате, напоследок коротко кивнув Юре. На его месте появляется усталая фигура Кости. Краем глаза видно, как мелко подрагивают его пальцы, зажигающие сигареты. — Устал? — без особого участия (покажешь, что волнуешься или переживаешь за Грома — разговора не выйдет, это у них обоих тоже семейное) уточняет Юра. — Заебался, — признаётся Костя, неожиданно утыкаясь носом в шею и тяжело дыша. Сигарета едва тлеет в его руках. — А я думал, с маленькими детьми тяжело… Юра усмехается, мягко похлопывает Грома по спине. Не очередное дело «Да-давай-только-одним-глазком-глянем» и на том спасибо — у Юры ещё после прошлого раза простреленное плечо иногда ноет. На погоду. Старость, видимо. Которая после близкого знакомства с Костей Громом наступает за год. И это если повезёт! — Костя, ты ничего не понимаешь! — наконец решается Юра. — Ты абсолютно не чувствуешь вибрации времени! — Если ты сейчас продолжишь, то твоё лицо точно почувствует вибрацию. — Надеюсь, от поцелуя. — А хотя бы и от него. Не бить же мне тебя, — вздыхает Гром. — Тут ты и сам отлично справляешься. — Он быстро, едва ощутимо касается разбитой скулы: на последнем внедрении всё пошло наперекосяк, о чём приходилось денно и нощно писать в своём трагическом отчёте Хмуровой. У Юры сегодня впервые за столько времени хороший день. Спасибо пяти выкуренным сигаретами на уютном балконе у Прокопенко, где Лена каждую весну высаживала цветы и ругалась, когда на них кто-то (Костя) случайно стряхивал пепел. У Юры сегодня впервые за столько времени хороший день. Спасибо дню, когда они смогли собраться все вместе — Юра всегда боялся сказать: «всей семьёй» — на Федины пельмени. У Юры сегодня впервые за столько времени хороший день. Спасибо Косте Грому, лениво целующему шею. А когда у Юры хороший день, у него хорошие идеи. — И правда!.. Не бейте меня, гражданин милиционер, — взмаливается он. — Но можете выпороть меня в качестве профилактической меры. У вас это на диво прекрасно получится, я уверен. Костя давится воздухом, с лёгким возмущением и нелёгким смущением пихает Юру в плечо. — Вы у меня сейчас оба получите в качестве профилактической меры, — грозно оповещает заглянувший на балкон Федя. — После вас с нами соседи неделями не здороваются! — А в нас ли дело… — философски хмыкает Юра, возвращаясь на кухню, где голову кружит запах готового обеда. За ним выходит и Костя. — Юр, чего хотел-то… Он оборачивается и вздрагивает: от затуманенного усталостью взгляда не осталось и следа. — Узнаю, что ты Игорьку сигареты пихаешь, — вырву хребет, — замогильным голосом обещает Костя. Юра смеётся, пусть и чуть нервнее, чем обычно. — Ты этого не сделаешь. — Не сделает, — подаёт голос Федя, вручая Юре горячую тарелку, от которой поднимается ароматный пар. Хочется по-варварски (по-громовски) подцепить кончиками пальцев горячий пельмень и закинуть в рот, до того Юра голодный. — Потому что это сделает Ленка. Или я. Юра шумно сглатывает. Почему-то в это он охотно верит: видел однажды, как Федя в сердцах зарядил чуть не убившему всех троих своим гениальным планом Косте, так Гром потом весь участок мог осветить своим фингалом. Юре этого не хочется. Юре это не пойдёт. Не стильно. …Ночь перетекает в рассвет. Серый, усталый и измученный. Костя закуривает сигарету за столом, Юра — высунувшись в окно. Оба тоже серые, усталые и измученные. Про себя Юра смеётся — всего лишь одна бессонная ночь, а чувствуется неделей, проведённой безвылазно в казино. Старость, не иначе… Ещё чуть-чуть, и не угонишься за кем-нибудь по долгу службы — подведёт дыхалка. Курить, что ли, бросить… Юра смотрит на тлеющую сигарету и глубоко затягивается. К чёрту. — Однажды он меня доведёт, — хрипло выдыхает Костя. Его спина сгорблена. Сигарета чуть дрожит в руках. Игорь, ушедший в ночь громовым хлопком двери, всё-таки соизволил объявиться и сообщил, что на ночь останется у Игната. Виновато просил Юру замолвить слово перед отцом и… извиниться. Игорь знает, что перегнул. Игорь, может, и не знает, как отцу тяжело и больно. Как он переживает. Юра каждый раз думает рассказать, как Костя носится по квартире загнанным зверем и клянётся, что прибьёт Игоря, как только тот объявится. Рассказать, как Костя валится на диван и едва ли не воет от бессилия. Юра каждый раз думает рассказать Игорю, насколько его отцу т я ж е л о. Насколько б о л ь н о. И насколько ему, Юре, тяжело и больно это видеть. А ещё больнее чувствовать в груди завистливую горечь: когда Юра сбежал из дома, его отец это даже не сразу заметил. А может, и не заметил вовсе… (Ещё глубже Юра радовался, что наконец-то вырвался из-под власти отца, и боялся себе в этом признаться.) Иногда Юра думает, что уйди он вот так, в неизвестность, после скандала, то вряд ли бы кто-то бегал за ним, обзванивал всех знакомых (каких? очередных дружков из очередной банды?), рвал на голове волосы. И Юра себя ненавидит за это. Но он всегда кивает в телефонную трубку и обещает помочь. Хотя самому хочется выть где-нибудь в углу. Вместо этого Юра усмехается: — Поверь, я в его возрасте был намного хуже. — Охотно верю. Ты научил Игоря шляться где попало. Лучше бы Костя врезал. Было бы не так больно. Юра всегда на стороне Игоря, Юра не может поступить иначе, даже если понимает: малой перегнул (а в последнее время он перегибал всегда — очень по-громовски). Юра знает, насколько больно слышать Косте от Игорька, что у того не было детства, что лучше бы он вообще жил с мамой. А ещё Юра знает, как тяжело в шестнадцать лет добиться понимания со стороны отца. Или хоть чуточку внимания. Пап, смотри! Первое место по городу! Мне сказали, что давно не видели такой чистой стрельбы. Съеби от телевизора, не стеклянный. Дядь Юр, зацени медаль! Пригодился твой анекдот. А мне показать не хочешь? А тебе не всё равно? Тебя три дня дома не было. — Семейное, — выплёвывает Юра. — Прости. — Федя простит. Костя неожиданно обнимает его со спины, целует плечо сквозь ткань рубашки, утыкается ему в затылок. Юра чувствует чужую (а может, свою?) дрожь и устало вздыхает. Позволяет себя обнять. Хочется спрятаться — и почему бы не сделать это в объятиях Грома? — Виски или валерьянки? — усмехается он краешком губ. За окном слышится звон стекла и короткая, но отборная ругань. Тихо гудит холодильник. — Я люблю тебя, Юр, — едва слышно бормочет Костя, теснее прижимаясь к нему. — И я тебя, — легко пожимает плечами он. Сигаретный дым смешивается с чужим запахом кожи и пота. — Чего это ты вдруг? Минута сентиментальности? После этого Юра Смирнов бодрым шагом находит нахер. Или на хуй. Тут уж как повезёт. — Подумал, что надо сказать. Юра удивлённо приподнимает бровь. — Юр, я люблю тебя. Правда люблю. Очень сильно. Юра разворачивается, и тлеющая сигарета чуть подрагивает в трясущихся руках. Костя выцеловывает его лицо, гладит по плечам и спине, жмётся всем телом. Выглядит, как побитый пёс. И это н е в ы н о с и м о. — Кость, всё хорошо? — уточняет Юра, отвечая на поцелуи. Конечно, нет. Громы не умеют говорить словами через рот. Смирнов в любое мгновение готов сбежать, как крыса, в свою покрывшуюся пылью квартиру или на очередное дело, в котором можно спрятаться. Проблемы останутся у Юры Смирнова, а не у очередной шестёрки, крутящей с наслаждением в руках перочинный ножик и мечтающей о чём-то большем. (Мечтающей о том, чтобы поскорее оказаться дома. В родных объятиях.) — Может, как Игорь вернётся домой, мы ну… поговорим? — Может, — сипло выдыхает Костя в ответ. …Ветер мешает зажечь сигарету с первого раза, и Игорь торопливо вытаскивает руку из кармана, чтобы закрыть её от ветра. Холодно, зябко. Омерзительно. — Если бы твой папка увидел, он бы мне хребет вырвал. Юра выныривает из темноты: новое пальто (с каждым годом искать как-то-самое становилось всё сложнее и сложнее: не тот пояс, там не те пуговицы) ни черта не греет, виски тронула первая седина, но глаза… Глаза Юры Смирнова искрятся азартом. Жаждой наживы и нового дня. Жаждой очередной авантюры, от которой глухое уханье сердца будет отдаваться в ушах. Глаза Юры Смирнова искрятся азартом. Как будто это он тайком закуривает в тёмном переходе сигарету. — Не вырвал бы, — флегматично пожимает плечами Игорь, сжимая сигарету сильнее положенного. Юра на мгновение вздрагивает, теряется. Игорь знает, что попал в самое яблочко, разбередил старую рану — она у них была общая. — А вот тётя Лена может, — продолжает он, просто чтобы не молчать. — Она всё ещё думает, что это я из-за тебя курить начал. Юра неожиданно звонко смеётся, быстро затягивается протянутой сигаретой, но не возвращает её в подставленную ладонь. — Вот и пожалей меня. Я староват стал, могу и не выдержать, — усмехается Юра. — А то точно папка твой ещё на том свете поднадаёт мне. Глаза Юры Смирнова застывают. В них нет ничего. Только пустота. Иногда Юре и самому нравится расковыривать эту рану, сдирать сгрызанными ногтями с неё корку и упиваться этой болью. Он плотнее кутается в плащ — тот всё ещё пахнет Леной, заботливо согласившейся зашить внутренний карман, который Юра умудрился порвать в первую же неделю, а залатать руки никак не доходили. Да и зачем? «Что двадцать лет назад, что сейчас — всё в одном». Ленка смеётся и каждый раз говорит, что Юра застыл во времени. А он ведь и правда застыл. Умер там, на опознании. Умер там, на похоронах. Бросил то, что от него осталось, вместе с горстью земли на гроб Кости. Костя… Сука, обещал же никуда не лезть. Обещал же, что вечером вернётся домой, и они втроём обо всём поговорят. Обещал же, что будет хорошо. Где теперь, блять, это хорошо? Костя, скажи: где, нахуй, хорошо? Юра почти пятнадцать лет никак не поймёт, где ему, сука, хорошо. Где он в порядке, когда выкуривает одну сигарету за другой на тускло освещённой кухни бабкиной квартиры. Где он в порядке, когда каждый раз рыдает как тварь, шаря по утрам рукой по половине кровати, как будто там однажды окажется Гром. Когда каждый раз приезжает на кладбище с этими злоебучими розами — Юра их уже ненавидит. И каждый раз беззвучно рыдает на коленях и в снег, и в дождь, пока его не заберёт оттуда Федя. За столько лет Юра научился предупреждать, что навестит своего отбитого, потому что сам никогда оттуда не может уйти. Хочется лежать там и плакать, как ребёнку. Ленка смеётся и каждый раз говорит, что Юра застыл во времени. Ленка смеётся, но Юра видит в её глазах слёзы. А ещё Юра видит Костю в прохожих, в посетителях бара, в измученных лицах в метро. Юра ищет Костю в толпе. И с каждым разом находит всё реже и реже. — Я не должен был тогда так себя вести, — роняет Игорь, словно прочитав его мысли. — Иногда мне кажется, что он погиб из-за меня. — Глупости, — фыркает Юра. — Он погиб, потому что не мог не лезть. Надо было тогда съездить с ним. А теперь надо съездить на кладбище. — Ладно, малой, бывай. Федя из меня душу завтра выпьет, если не увидит отчёт, который я даже не начинал. — Дядь Юр… — тихо бормочет Игорь. И сделавший пару шагов Юра замирает, болезненно сжимает кулаки. С каждым годом в малом он видел Костю. С каждым годом Юра боялся, что Игорь закончит так же, как его отец. А Юра обещал… Обещал, что присмотрит, что позаботится… Обещал, что будет на его стороне, несмотря ни на что. — Дядь Юр… Может, пойдём домой?