В твоей власти

Я заворачивала мушмулу в тонкую ткань и укладывала на горку. Оборачивая каждую ягоду и добавляя ее в растущую груду, я работала уже добрую часть вечера. Из распахнутого настежь окна доносился гвалт кур и гусей с заднего двора. Крикливые гуси вечно были чем-то недовольны, и их резкие, неприятные вопли звенели в голове набатом. Стоило утке крякнуть или гавкнуть собаке, привязанной у амбаров, как гуси тут же разносили тревогу по всей округе. — Асами, передохни немного, дай рукам покой. Ты и так уже сделала всю работу за нас, — приятный голос женщины, сидевшей по правую руку, нарушил тишину. Я непроизвольно выпрямилась, расправила затекшие плечи и повела головой. Перед глазами поплыли пятна: я так долго сидела сгорбившись, что тело, наконец, взмолилось о передышке. — Когда мы пришли, она уже самостоятельно собрала плоды, очистила их от пыли и листвы. Нам с Эцуко только и осталось, что оборачивать, — коротко засмеялась Юки, сидевшая напротив. Она откинула со лба черные пряди, прилипшие от пота. Сегодня днем стояла такая жара, что воздух, казалось, трещал от зноя. Вода испарялась на глазах, и мне приходилось то и дело прерывать работу, чтобы бегать на скотный двор и проверять поилки у птицы. — Да, Асами сделала все за нас, мы тут только маемся от безделья, — подтвердила Эцуко с легкой насмешкой, не поднимая глаз от работы. Ее пухлые пальцы неаккуратно проделывали те же манипуляции с плодами, что и мои. — Уж ты-то точно сегодня маялась, молчала бы! — поучительно бросила Юки, снисходительно хмыкнув, чтобы слова не звучали слишком резко. Юки была старше меня, дородная девушка, недавно вышедшая замуж за местного крестьянина, который, как и мы, работал по найму у того же фермера. За свой труд мы получали деньги и причитающиеся пять коку риса в год — этого вполне хватало на сытую жизнь. Конечно, в трудные сезоны, когда урожай уничтожала саранча или год выдавался неурожайным, приходилось туго. Самая старшая из нас, Наоки-сан, сидевшая по правую сторону, была старожилом и получала больше остальных. У нее была большая семья: внуки уже вовсю трудились в поле под палящим солнцем, их кожа давно приобрела золотистый оттенок. Мои же руки пока сохраняли бледность, ведь я работала в основном на винограднике, присматривая заодно за хозяйской птицей. Один из младших сыновей Наоки-сан проявлял ко мне интерес, отчего женщина старалась мне покровительствовать. Ее младший сын родился не таким, как все: при родах возникли осложнения. Наоки-сан и ее муж были уже немолоды, когда она забеременела. Женщина очень переживала, каждый вечер молилась у домашнего алтаря, а когда позволяло здоровье — отправлялась в кипарисовый храм, принося дары богам. Одна рука ее сына имела недоразвитые пальцы. Эта неполноценность наложила на их семью тень невзгод и породила грязные сплетни. Люди злословили от скуки, придумывая небылицы, а ложь порой ранила больнее плетки. Забирая меня в невестки, Наоки-сан надеялась не только улучшить жизнь сына, но и объединить наши доходы под своим началом. Я не испытывала к Даичи ни симпатии, ни девичьего трепета — только простое уважение и благодарность. Если любовь, о которой так часто шептались, вздыхая, была реальна, то меня она пока обходила стороной. Может, таков мой удел — стать женой Даичи, родить ему здоровых детей, а страсть и таинственное притяжение придут потом? Но моя немота и рука Даичи уже предопределили наши судьбы, не спрашивая нашего согласия. — Сегодня мы засиделись допоздна, — заметила Юки, вставая и беря веник, пока остальные отряхивали одежду от мусора и ошметков ткани. — Как думаешь, нам стоит идти через главную улицу или лучше выбрать короткий путь? Подметая пол, Юки рассуждала вслух, а мы перекладывали завернутые плоды в глубокие корзины. Больше всех успела наработать Юки — она славилась усидчивостью и скоростью. — Да что нам бояться? Только и знают, что пугают всякими россказнями! А на деле — ничего путного, — нахмурилась Эцуко, пренебрежительно отмахнувшись от разговоров о суевериях. — Вечер тихий, пальцы не зудят, значит, все будет хорошо. Правда, Асами? Что скажешь? Она всегда обращалась ко мне так, словно ожидала ответа, хотя знала, что я не заговорю. Ее отношение ко мне было натянутым и поверхностным: Эцуко не упускала случая отпустить пару колкостей, за что регулярно получала предупреждающие взгляды от Наоки-сан. И сейчас она снова напросилась на выговор. — А что? Асами вечно бродит где ей вздумается, словно хозяйка, — беззаботно продолжила Эцуко, пожимая плечами. Она собрала свою корзину и перетащила ее под стену, в прохладное место, чтобы завтра перенести в погреб. — О чем только думает — непонятно. Может, замышляет что-то, а мы и не знаем? — Зато она всегда вовремя выполняет свою работу, — вступилась за меня Наоки-сан, сжав губы в тонкую линию. Юки молча продолжала мести пол. Я заправила волосы за ухо и с подавленной уверенностью взглянула прямо в глаза Эцуко. На ее губах блуждала непонятная полуулыбка — то ли жалость, то ли презрение. Оба чувства били по моей гордости, и я, ссутулившись, попыталась скрыть обиду. — Как всегда: молча выполняет любой приказ, — не унималась Эцуко, отмахнувшись от замечания Наоки-сан, как от назойливой мухи. — Какая прилежная Асами... Эцуко была привлекательной девушкой, но ее язык — длинный, сварливый — вечно бежал впереди нее. Я часто спрашивала себя: почему она так ко мне настроена? А потом дошло. Мы почти одновременно вышли из детского возраста, росли на глазах друг у друга. Она была незамужней и отчаянно хотела найти защиту в мужчине. Даже сын Наоки-сан ей приглянулся — она не считала его недуг чем-то отталкивающим и была бы не прочь обратить его внимание на себя. Возможно, она просто не могла смириться с тем, что выбрали меня, немую, а не ее. Женская зависть не давала ей покоя, превращая в мелочного человека, жаждущего отмщения. Я лучезарно улыбнулась, пряча за этим жестом уязвленное самолюбие, и демонстративно отвернулась, принимаясь помогать Юки. Но спиной я все равно ощущала жар от ее пронзительного, словно птичьего взгляда. Хотела бы я ответить ей резко, если бы могла? О да, много раз. Но я предпочла спрятаться за спиной Наоки-сан — так было спокойнее. Я привыкла, что другие говорят за меня и решают мою судьбу. Наверное, поэтому я не нашла в себе сил отвергнуть Даичи. Мой характер был мягок и податлив, как вчерашнее тофу. И было бесполезно лгать себе, что я когда-нибудь стану тверже. Горящая газовая лампа мирно разливала желтовато-грязный свет по комнатушке. В ее лучах кружились бесчисленные пылинки, поднятые с пола веником, словно песок в бесконечной буре. В кронах деревьев за окном обезумевшие от зноя цикады пели так, будто собрались перекричать саму ночь. Гусей давно загнали в сарай, где они притихли, попрятав головы под крылья и лишь изредка издавая невнятные звуки. — А вы слышали последнюю новость? — разбавляя тишину, заговорила вдруг Юки, отложив веник в угол. — А чего молчала? Не могла раньше рассказать? — притворно накинулась на нее Эцуко, расстилая на циновке мешок с собранными травами. — Ждала, когда ты соберешься домой, — беззлобно поддела ее Юки, с хитринкой взглянув в мою сторону. Я почувствовала прилив озорства от этого знака поддержки и слабо улыбнулась, умываясь над чаном. Вода, прохладная и живая, расплескалась вокруг, темными каплями брызгая на платье и стекая струйками по рукам. Я непроизвольно вздрогнула — это была приятная дрожь отдохновения. Мой изъян — немота, о которой Эцуко не уставала напоминать от скуки, — вечно порождал во мне печаль и горькое чувство несправедливости. Но сейчас я дала воде смыть с себя эту тяжесть, как порчу. Нужно смириться с судьбой и довольствоваться тем малым, что имею. Ведь, как учили, мир приходит изнутри, и не стоит искать его снаружи. Только в смирении можно подружиться с собой, иначе в мир духов уйдешь с оскверненной душой, не познав просветления. Каждую ночь, глядя в потолок, я шептала себе: потерпи еще час, еще день, еще неделю. Напоминала о награде, которая ждет, если я выдержу. В конце концов, наша жизнь редко принадлежит нам — ею всегда управляет кто-то другой. Я заметила, что давно стихли крики со стороны речушки, где ребятня обычно ловила сетью карасей. Умолкла и собака, всегда остро реагировавшая на детский гам. Зато ночная прохлада, принесшая запах воды, накрыла землю. На смену дневному шуму пришла перекличка птиц в бамбуковой роще и сонное кудахтанье кур. За глинобитной стеной нашего двора зацокали гэта по мощеной улочке. Вдали загорались фонари, освещая крыши домиков, прижавшихся друг к другу. Наступало время отдыха после тяжелого дня. Рокот селения набирал силу: то, что днем томилось под зноем, теперь, полное энергии, выползало наружу. — Хочу огорчить, но идти нам по одной дороге, так что придется терпеть меня еще немного! — не осталась в долгу Эцуко, когда Юки, тяжело вздохнув, опустилась рядом на циновку. — Давай уже, выкладывай свою новость, вижу, как ты лопаешься от нетерпения. Юки рассмеялась, и вокруг ее глаз разбежались мелкие морщинки. Она игриво поддела плечом Эцуко. — Ладно, рассказываю, только не перебивайте, — предупредила женщина, беря моток ниток, чтобы связать пучки трав. — Да кто тебя перебивает! — тут же отозвалась Эцуко. Она юрко облизнула губы, вдыхая аромат сушеных соцветий и на мгновение прикрыв глаза. Наоки-сан закончила подсчет корзин с мушмулой и сделала отметку в книге учета — только ей позволялось это делать. Теперь, когда дела были завершены, она могла идти домой или остаться отдохнуть. В ее обязанности входило следить за порядком в хозяйском доме, который сегодня пустовал: господин с женой и детьми уехали еще утром. Все заботы легли на плечи Наоки-сан как на старшую и главную среди нас. Кроме того, сегодня она должна была выдать мне пару монет за работу. Это особое поощрение постоянно раздражало Эцуко, получавшую деньги лишь в строго оговоренный срок. Я тоже прислушивалась. В маленьком городке все знают все про всех — хочешь ты того или нет. Жизнь здесь как на ладони, с ее бесконечными кривотолками и неправдами, текущая медленно, но неизменно. Я прижала полотенце к лицу, впитывая остатки влаги, и посмотрела в окно. На небе уже сияла прародительница ночи, разливая холодный свет. Черепичные крыши и верхушки деревьев блестели серебром, словно омытые росой. Летняя ночь заполонила каждый уголок. Вечные звезды плели кружево пророчеств, а цикады под окном заводили свою песню о быстротечности бытия. Любуясь этой идиллией, я чувствовала, как сердце замирает от неизъяснимой грусти. Я не могла выразить свои чувства словами — только образами. Молчаливая спутница в мире, наполненном чужими голосами. — Вчера в нашей идзакая остановился путешественник, — начала Юки, сменив тон на серьезный и сосредоточенный. — Тоже мне новость! — цокнула языком Эцуко. Она тут же заслужила тяжелый вздох Наоки-сан. Эцуко почти незаметно закатила глаза, но замолчала и опустила голову, продолжая перебирать соцветия. От этого ее пухлые щеки сделали ее похожей на сытую полевую мышку. — Что за чужак? Юки помолчала, словно желая добавить своему рассказу веса. Я даже отвернулась от окна, сосредоточив все внимание на ее лице. В комнате стало так тихо, что звуки улицы казались закрыты невидимым занавесом. — Господин Кио шепнул жене, она — мне, а я теперь — вам. Он разместил незнакомца на первом этаже. И, представьте, оказался он невероятно вежливым, не выпил ни капли саке, что само по себе удивительно, был молчалив и так загадочен… — В голосе Юки звучал восторг: было видно, что она старается передать слова жены хозяина идзакая во всех красках. — Больно подозрительный, — отрезала Наоки-сан, не дослушав до конца. — Сейчас таких полно: ходят по миру словно неприкаянные, нигде приткнуться не могут. — Наоки-сан, говорите так, будто знаете о нем все! — не сдержалась Эцуко. — Дайте мне закончить, — насупив брови и строго оглядев каждую по очереди, потребовала Юки. Ее терпение, славившееся своей стойкостью, начало иссякать. Она говорила с нами так, как наставляют неразумных детей, склонных к баловству. — Никак не даете мне сказать. — Говори, — снисходительно разрешила Эцуко, поддев Юки плечом. Ее полностью захватил рассказ, ведь жена господина Кио славилась своей болтливостью не меньше, чем сама Эцуко. — Этот чужак имел при себе катану, и, как утверждала жена хозяина, он — истребитель демонов! — гордо объявила Юки самое интересное. Маленький фурин, подвешенный на крыльце, внезапно встрепенулся, почуяв ветерок. Суматошно затрезвонил металлический язычок внутри стеклянного колпачка, а привязанная к нему лента с магическими письменами неистово затрепетала, будто готовая разорваться. В этом знамении чудилось нечто пророческое. Ветер, наполненный скрытой мощью, принес предчувствие беды. Я хорошо знала этот зуд в ладонях, который всегда бывает перед страшной бурей. Тени за окном зашевелились, обретая странную, пугающую подвижность. Бамбуковая роща мелко застучала листьями — точно стрекот неведомых существ или пробуждение многоглазого зверя, которому не спалось в ночи. Я задрожала, но попыталась скрыть это — и от других, и от самой себя, устыдившись слабости. Глупости! — одернула я себя. — Нужно просто посыпать порог солью, чтобы отвадить зло. — Глупости, — будто прочитала мои мысли Наоки-сан, пренебрежительно отмахнувшись от наваждения. Она верила только в подлость людей и неурожай из-за непогоды. Годы тяжкого труда и палящее солнце закалили эту женщину до самой сердцевины. — Нечем ему заняться! Бездельник, вот кто он. Нечего тут и думать. Юки странно посмотрела на нее, но перечить не стала. В словах Наоки-сан звучал довод, который позволял не поддаваться необдуманному страху. Я сразу уцепилась за эту рассудительность. По привычке я искала опору в решениях старших: своей воли у меня не было, и я, покорная и ведомая, охотно преклонялась перед теми, кто брал на себя ответственность за мои мысли. — Я лишь передаю слова, как почтальон — телеграмму, — махнула рукой Юки, возвращаясь к обычному тону. — А верить или нет — дело каждого. Мало ли по миру ходит всякого люда? Почему такой, как он, не может существовать? — Вот именно — ходит, — отрезала Наоки-сан. — Нужно заниматься полезным делом, а не бродяжничать. Она была сегодня особенно резка, озвучивая все., что приходило на ум. — Тогда бы он не остановился в гостинице, будь он обычным бродягой. У него были деньги, — насмешливо прищурилась Эцуко, ухватившись за деталь, которую все упустили. — А может, он просто наврал? — Зачем ему это делать? — задалась резонным вопросом Юки. — Может, хотел выделиться? Придать себе важности, — рассуждала Эцуко. — Но тогда бы он сказал, что служит в полиции или при власти, это звучало бы надежнее. — Но он назвал себя истребителем. Такие вещи просто так не говорят, — возразила Юки, и в комнате повисло тяжелое молчание. — Истребляет демонов... Поднявшийся ветерок влетел в комнату, растрепал мои волосы и едва не задул газовую лампу. Пламя всколыхнулось, отбрасывая на закопченные сёдзи нервные всполохи. Собранные травы поднялись в воздух и разлетелись по углам. — Некоторые верят, что демоны существуют наравне с духами. Моя бабушка рассказывала, что в детстве встретила такого, — очень тихо промолвила Юки, стараясь не смотреть на Наоки-сан. Та была категорически настроена против любых подобных баек. Юки не успела договорить — ее прервала сама природа. Ветер не утихал. Фурин — оберег от злых духов — сорвался с крыльца и звонко разбился о доски. Уличный фонарь погас, сбитый порывом. Деревья раскачивались, трещали стволы, срывались листья. Луна исчезла за плотной пеленой туч, пригнанных с севера. Сияние ночи померкло, стало мрачно. Цикады разом замолкли, звуки городка потонули в гуле бури. Юки встрепенулась и стремглав накрыла горку трав краем мешковины. Эцуко лишь успела прикрыть голову руками, спасаясь от хаоса. Среди трав я заметила ромашку и подорожник, но прежде чем я успела прийти в себя, Наоки-сан позвала меня. Вероятно, уже во второй раз — я стояла словно оглушенная. — Асами! Закрой окно! Не раздумывая, подавляя ступор, я кинулась к окну. В голосе Наоки-сан промелькнули истерические нотки — даже он поддалась внезапному страху. С глухим стуком я захлопнула ставни и закинула крючок. Буря притихла, остался лишь глухой рокот за стенами. Я встряхнула головой, отгоняя оцепенение, и принялась помогать собирать травы. Пальцы выхватили из кучи засушенную голубую лилию. — Асами, хватит ловить мух, помогай! — Эцуко бесцеремонно толкнула меня, больно царапнув ногтем. Я потеряла равновесие и завалилась набок, прямо туда, где лежали ножи для обрезки. Острая боль пронзила запястье. Из горла вырвалось глухое мычание, когда на бледной коже выступили алые капли. Кровь закапала на циновку, впитываясь без следа. Я торопливо вытерла руку подолом, оставляя розовые пятна, и спрятала порез. Когда все было прибрано, я отошла в сторону и незаметно ополоснула руку в чане. Сняла тасуки и опустила рукава, стараясь скрыть рану. Я не хотела привлекать внимания: знала, что начнется — Наоки-сан будет причитать, а Эцуко — язвить. Все как обычно. — Асами, что с тобой? — подозрительно мягко спросила Эцуко, неотрывно следя за моими движениями. Я слегка качнула головой, безмолвно давая понять, что все в порядке, и краем глаза взглянула на нее. Ее брови изящно изогнулись над лисьими глазами. Хитрость и склонность к обману так и проступали на этом лице. Что-то нечестное таилось под высокими скулами, что-то скользкое пряталось в темной глубине зрачков. Мне вдруг показалось, что сквозь привычные черты проступает нечто противоестественное. Зловредное. Танцующий огонек лампы подчеркивал ее внезапную худобу, резкие, насупленные черты и лицо, словно перекошенное судорогой. Как такое возможно? Как она могла так преобразиться? — Асами, неужели испугалась ветерка? — Эцуко не изменяла себе, задираясь в прежней манере, с нескрываемым удовольствием. — Не стоит, ведь ночь только начинается... Ночь, полная сладкой скверны! Ее губы приоткрылись, показался острый красный язычок и медленно облизнул рот. Свет снова преломился, и глаза Эцуко плотоядно заблестели, точно кошачьи в темноте. На выпуклом лбу забилась пульсирующая жилка. Она неотрывно смотрела на мою окровавленную руку. Милостивые Боги! Я попятилась, задев бедром треногу с чаном. Вода выплеснулась через край. Юки и Наоки-сан продолжали о чем-то переговариваться, но их слова до меня не долетали — в ушах стоял гул, а сердце колотилось в горле. Я впервые испугалась Эцуко. Не разозлилась, не обиделась, а именно испугалась — до дрожи. Я отупело моргнула. Тени в углах комнаты подпрыгнули и словно поменялись местами. Реальность пошла трещинами, стала зыбкой, призрачной. Все, что я делала сегодня — от утренней работы до этого вечера — вдруг стало бесконечно далеким, как вершины гор в утренней дымке. В душе поселился первобытный страх, которому не нужны были причины — только образы и разыгравшееся воображение. Послышался громкий треск: я задела горшок с цветком Наоки-сан. Он упал, разбился, и черная земля вывалилась из глиняных черепков. То, что мне померещилось в облике Эцуко, тут же испарилось. Дурной сон рассеялся. Она вновь стала надменной и тщеславной, как и прежде: лицо округлилось, черты смягчились, зрачки вернули свою человеческую форму. Но мой страх не хотел униматься. Он разрастался, ширился, затмевая разум. Я больше не могла себя контролировать. Я распахнула сёдзи и выскочила на веранду, а затем спрыгнула прямо в разросшиеся кусты папоротника. Обернувшись, я увидела лица трех женщин — они застыли в немом удивлении. Они что-то говорили, но я не слышала слов, да и не хотела слышать. Их зрачки вытянулись в вертикальные щели, а улыбки стали дьявольскими. Паника захлестнула меня с головой. Могучее камфорное дерево черными ветвями обнимало дом, словно охраняя покой, но сейчас его ветви, извиваясь, как щупальца морских чудовищ, потянулись ко мне. Я отпрянула, открыла рот, чтобы издать вопль, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Я бросилась прочь, не чувствуя боли от острых камней, впивавшихся в босые ступни. Из дома донесся оглушительный, жуткий смех. Казалось, все вокруг — и дом, и деревья, и сама ночь — впало в пляску безумства. Мир превратился в капкан, загнавший меня в угол, и я металась в нем, как обезумевший зверек. Ворота не поддавались, и я дернула их изо всех сил. Они приближались! Я спиной чувствовала их дыхание. Волосы на затылке встали дыбом. В кронах декоративных сосен свирепствовал ураган, а откуда-то — быть может, из самой преисподней — несся хохот. Внезапно над головой захлопали сотни крыльев: с пронзительными криками в небо взметнулась стая ночных птиц. Наконец, боги услышали мои мольбы — ворота со скрежетом отворились. Я оказалась в безлюдном проулке и снова сорвалась на бег. Обуреваемая инстинктами, я неслась прочь, не разбирая дороги. Мир слился в одно размытое, неразборчивое пятно. Что случилось? Что мне делать? Я бежала по узким лабиринтам улиц, сбивая корзины с овощами, перепрыгивая через бочки, едва не столкнувшись с женщиной, которая в испуге отпрянула, выронив огниво. Ее визг полетел мне вдогонку. Дыхание вырывалось хриплыми вздохами. Голова кружилась, тело ломило, и я остановилась, измученная до предела. Прислонившись к каменной кладке стены, я пыталась отдышаться, нервно оглядываясь. Тени вокруг корчились, подступая все ближе. Из соседнего дома снова донесся визгливый смех. Бесы! Они вырвались из подземного мира! Я испуганно отшатнулась и упала на землю. Ступни были в крови, колени нещадно болели, руки тряслись в агонии. Я сжалась в комок, закрыла голову руками и замерла, пытаясь спрятаться от ужаса этой ночи. Мириады невидимых иголок пронзали каждый мой нерв. Ураган, возникший из ниоткуда — ветер, скатывавшийся с гор диким, голодным воем, — стих так же внезапно, как и начался. Мир был перемешан, словно Идзанаги всколыхнул океан копьем, возрождая острова из капель, упавших с острия. С неба отвесно посыпал бесшумный сливовый дождь; он вмиг пропитал меня насквозь, заставив дрожать от холода. Я сжалась в комок, становясь меньше и беззащитнее, подобно гусенице под слоем осенних листьев. Обессиленная, я лежала, пребывая в разладе с собственными мыслями. В этом огромном мире мое крошечное существование казалось незаметным и ненужным. Я застряла посреди зыбкой неопределенности. Неужели все лишь померещилось? Но уверенность в реальности увиденного крепла с каждой минутой. Такое не привидится просто так. Злые духи решили надо мной поиздеваться? За что? Ведь я ничего не сделала… Настороженно выглядывая из-под согнутого локтя, я понемногу приходила в себя, возвращаясь к способности дышать и мыслить. Дождь все еще лил, но уже тише, разбиваясь о землю крупными каплями-осколками. Приподнявшись, я огляделась. Впереди раскинулись рисовые поля, прошитые серебряными нитями дождя. Я оказалась на окраине селения, на возвышенности. Путь вперед вел к залитым водой плантациям, а путь назад — к дому, под крышу. Но безопасна ли она теперь? Я не знала, что делать, но оставаться здесь было нельзя. Придется вернуться и извиниться за свое безумство. Сказать, что плохо спала и мне привиделся морок на лице Эцуко. Но как жутко она выглядела! Этот образ навсегда врезался в память. Теперь я буду жечь благовония и молиться у домашнего алтаря с яростным усердием, которого мне не хватало прежде. Волосы намокли, прилипли к лицу тяжелыми лентами. Платье с рисунком барбариса помялось и покрылось грязью. Я туже затянула пояс — хоть какая-то опора. На пустующей улице показалась фигурка на велосипеде с корзиной на заднем колесе. Скрип металла сопровождал ее движение. Следом, словно предвещая новое знамение, зазвонил колокол в храме на священной горе. Звон отозвался гулким эхом в промытом воздухе, еще сильнее сжав сердце. Женщина наехала на камень, велосипед накренился, послышался лязг, и корзина опрокинулась. Яркие красные яблоки в свете фонаря покатились волчком вниз по тропинке. Я наклонилась, расправив подол, чтобы поймать их. — Не знаю, как тебя благодарить! Я подняла голову и заметила, что передо мной вовсе не женщина, а молодая девушка, немногим старше меня. Она опустилась на колени рядом, собирая фрукты. Позади нее на земле лежал велосипед с погнутым передним колесом. Я кивнула, но незнакомка, погруженная в свои мысли, этого не заметила. Лишь спустя мгновение она подняла на меня любопытствующий взгляд. Даже под бледным светом фонаря я разглядела ее лицо и удивительные глаза: один был цвета нефрита, другой — темнее ночи. Эта ночь не переставала ввергать в ужас и изумление. Ее взгляд завораживал, затягивал, словно магия на дне сосуда. Незнакомка изящно склонила голову и мило улыбнулась, прекрасно понимая, какое впечатление производит. Я знала почти всех жителей нашего городка, но ее видела впервые. Чтобы развеять неловкость, я улыбнулась в ответ, отпустила край платья и жестами показала, что готова помочь. Девушка улыбнулась шире, ярче, восхитительнее. На щеке проступила трогательная ямочка, а за чувственными губами блеснули белые ровные зубы. Дождь закончился, тучи рассеялись, и на землю пролился благодатный лунный свет. Под шелестом звезд все вокруг стало серебристым и сказочным; мокрая трава блестела, отражая сияние ее глаз. На мгновение воцарилась идиллия. — Полночь — иллюзия искушений. Пройди свой путь и не оборачивайся. Помощь сегодня — не добродетель, сегодня все — обман и смерть. Незнакомка схватила меня за запястье и встряхнула, произнося слова, лишенные всякого смысла. Она подалась так близко, что я ощутила прохладу ее дыхания. Яблоки были забыты. Я даже запамятовала собственное имя — настолько сильным было давление ее присутствия. Кто она? Меня затягивало в омут разноцветных глаз, словно в тайник, расположенный на границе двух миров. Сопротивляться пророчеству было невозможно. Девушка напоследок окинула меня взглядом, взмахнула ресницами, на которых дрожали капли росы, поднялась и внезапно ушла. Исчезла, растворилась, будто ее и не было. А я все сидела на мокрой траве, слушая пение цикад и убаюкивающий стрекот ночи. Я запуталась, но долго пребывать в оцепенении не позволила собака, заливисто залаявшая из соседнего двора. Я вздрогнула и поднялась на ноги, сжимая в руке одно яблоко — сама того не осознавая. От резкой смены положения голова закружилась, навалилась слабость. Столько потрясений за одну ночь! Как после этого заснуть? Да и смогу ли я когда-нибудь забыть этот вечер? Оглянувшись и не заметив ни души, я побрела домой, стараясь держаться подальше от темных углов. Я выбрала путь против часовой стрелки — старинный способ запутать злых духов, чтобы не привести их к собственному порогу. Персиковые деревья господина Якити отбрасывали на белую стену карикатурные тени. Ржавые баки были до краев полны дождевой водой. Каждый мой шаг был предельно осторожен, сливаясь с ночными звуками. Где-то за стенами домов слышались приглушенные голоса, в сараях переминались лошади. В воздухе запахло пряной соломой, когда я завернула за угол заброшенного поместья. Трепались занавески на входах в лавки, сонно поскрипывали вывески зеленщика. А под сенью виноградной лозы сидел сгорбленный попрошайка. Он возник словно из небытия — как порождение этой безумной ночи. Щуплая фигурка в углу что-то бормотала. Разобрать, мужчина это или женщина, не представлялось возможным. В этой дрожащей, словно поломанной фигуре читались лишь смирение и безрадостная немощность старости. Жалость на мгновение вытеснила страх, и, отбросив сомнения, я подошла ближе. Попрошайка затрясся и взмолился слезливыми причитаниями. Он испугал меня, а я — его. — Не обижай, не обижай… — засопел он, пряча лицо в грязных лохмотьях, и зарыдал еще жалостливее. — Я ничего не сделал… Я никогда не видела столь несчастного существа. Дряхлый, иссушенный страшным голодом мужчина. Жидкие клочья волос едва прикрывали кожу, покрытую странными коричнево-красными пятнами. Не зная, как утешить его, я присела и протянула яблоко. Но было ли у него чем жевать? Яблоко в моих руках зловеще блеснуло в свете фонаря. На мгновение мне почудилось, будто оно измазано густой кровью и кишит белыми личинками. Бродяга поднял на меня лицо — длинное, угловатое, с огромным вздутым нарывом на лбу. Нить слюны свисала с уголка рта. Его голова напоминала оскал обугленного черепа, а лицо, изувеченное вечной скорбью, делало его похожим на покойника, начавшего разлагаться. Глубоко посаженные глаза мерцали тусклым светом ледника. — Несчастный, несчастный… — заныл он, запинаясь и глотая вязкую слюну. Я оцепенела. Ужас, который я пыталась утихомирить, вновь взорвался внутри. Бродяга несколько секунд смотрел на меня, протягивая руку с неестественно длинными ногтями. Нет, он тянулся не к яблоку. Он тянулся к моему запястью, к порезу! К моей крови! Даже во мраке я чувствовала этот взгляд — пристальный, жадный. Этот бродяга не просто смотрел — он вглядывался в мое нутро. Он видел в темноте, как хищник. Его глаза едва мерцали на дне глубоких провалов глазниц. Это не человек! Это что-то иное… Я не успела даже вскрикнуть. Мгновение — и меня сжали тиски удивительно сильных рук. Отвратительное булькающее хрипение обожгло ухо, затхлое дыхание ударило в лицо. Паника сковала тело. Скрюченное существо издало нечеловеческий стон, в котором смешались плач и торжество, и с пугающей силой рванулось вверх, прижимая меня к своей груди. Яблоко выскользнуло из пальцев и глухо ударилось о землю.