Доверие и «Суши»

Арсений сидит и тупо пялится в стену, сложно в данный момент собрать все свои мысли для адекватного разговора, а ещё невыносимо стыдно от реакции своего тела. Попов пытается не думать, что было утром, ягодицы до сих пор слегка саднят, но это приятно. Сука. Почему ещё не изобретено устройство стирающее память? Почему он поддался на уговоры и обнажил перед этим человеком все свои слабости? Он ненавидит, что его тело не хочет чего-то обыденного, что ему нравится боль и стыд, появляющийся из-за получения от этого процесса удовольствия. Скрывать это сложно. Он старается быть адекватным, а потом срывается. Подобное ненормально, он больной. Это Арсений внушает себе каждый день, но ничего с собой поделать не может. Ему нравится когда жёстко, когда грубо, когда власть находится в чужих руках и от обжигающих ударов невозможно уклониться. Он не доверяет никому настолько сильно, чтобы расслабиться полностью, чтобы отдаваться этому больному удовольствию, извиваясь, крича и даже плача. Этого нельзя делать, мужики не плачут, но иногда так хочется выплеснуть через слёзы все эмоции. Он не может быть счастлив, так как с ним не всё в порядке. Навряд ли когда-нибудь он найдёт извращенца, который его желания поймёт. Находит. Но этот человек не должен был никогда видеть его таким. Арсений бессилен, сейчас что-то исправлять уже поздно. Нужно просто выдохнуть, выслушать тираду о том, какой он ёбнутый и попросить забыть, оправдавшись алкоголем или ещё чем-нибудь. Он никогда никому не сможет сказать о своих желаниях правду. Над ним просто будут смеяться, да и сам он стыдится и стесняется. Ему даже слово «порка» выговорить сложно и все подобные: высечь, отшлёпать, выпороть, отлупить. Блять, и сейчас, перебирая их в своём мозгу, он краснеет. Почему это так трудно? Он не может читать много классических произведений со спокойным лицом только потому что там есть такие моменты. Людям больно, а он представляет, как бы чувствовалось всё это на нём. Он мазохист, и быть таким ему не нравится. Он не знает, откуда ноги растут, может из детства, когда его били за каждый малейший проступок, тогда было правда неприятно, обидно. Сейчас его никто не посмеет тронуть, а иногда так хочется. Попов любит «Шокеры», «Мышеловки» — что-то, связанное с болью, но это всё равно не то, не так. Больше всего нравятся «Куклы», когда Антон распускает руки и может ударить его по ноге, совсем близко к заднице. Может, дело в Антоне, может — в богатой фантазии, но каждый раз приходится прятать довольное, возбуждённое и одновременно смущённое лицо. Хочется попросить о большем, но стыдно — пиздец. Даже думать об этом стыдно, чего уж там говорить. Как только кто-то на подобные темы шутит, Попов замыкается, он не в силах просто слушать, от этого тоже становится не по себе. Боль от порки напрямую связывается с возбуждением, стыд только распаляет. Арсений впивается ногтями в колени, он больше не может об этом думать, не может вспоминать, что было утром, но внутри всё сжимается. Чёрт. Он откидывается на кровать, надеясь, что возбуждение спадёт само собой, но рука двигается к члену, а мозг ищет в голове те ощущения. С Антоном они друзья, коллеги, с недавних пор, можно сказать, пара. Это странно, но сначала только романтические отношения, потом несколько раз происходит близость, Шастун замечает, что у Попова так всё просто: говорить о своих желаниях, выполнять чужие. Он не знает главного. Своё желание Арсений забивает глубоко внутрь, потому что не хочет его произносить, на него сразу же будут смотреть другими глазами. Такое уже бывало: называли извращенцем, твердили, что это ненормально, смеялись, отказывались, выгоняли, заставляли почувствовать себя ничтожеством. Антон просит откровенности и сам её предлагает. Его штырит от того, чтобы Арсений подрочил ему ногами. Арсения штырит от того, что он смущается и не может нормально озвучить своё желание. — Ты покраснел, — говорит Шастун и смотрит с такой нежностью, будто перед ним милый маленький котёнок. — Блять, — Попов не знает, как сказать, что он хочет, — Это ненормально. — Арс, это не может быть ненормальным, если мы, конечно, не пойдём трахать трупы или животных, — Антон точно знает, что нет, он шутит, и Арсений чуть расслабляется. — Мне нравится боль, — заходит он издалека, — И стыд. Блять, — ещё раз стонет парень. Не удаётся подобрать слов, а Шастун лишь берёт его руку, пытаясь успокоить. — Типа наказания? — помогает ему Антон. Попов очень благодарен. — Да, типа выпороть меня, говоря, какой я плохой, — фух, получается еле-еле, Арсений сразу же отворачивается, не может смотреть в глаза, — Можно просто без слов. — уточняет он. Это правда ненормально, но от предвкушения член уже натягивает ткань белья и истекает смазкой. Он ждёт реакции Антона, тот улыбается, но не смеётся. — Хорошо, да, конечно, — он соглашается, — Только, — а тут уже, кажется, кроется подвох, — Я хочу, чтобы ты не сдерживался и показал, что именно ты от этого чувствуешь. Я понимаю, стыд и все дела, но я ни за что осуждать не буду, если хочешь, потом можешь ты меня, только у меня всё же болевой порог пониже. Антон прекрасный, и Попов боится его оттолкнуть своими такими потребностями. — Я не знаю, — причинять боль Антону не хочется, хотя иногда в роли доминанта он тоже выступать не против, но только когда ощущения от этого процесса для партнёра будут чистым удовольствием, как для него. Арсений внимательно смотрит на чужие джинсы, Шастун приподнимает брови. — Ремнём? — сил остаётся только на кивок. Попов не знает, куда себя деть. Он сам пробует много чем, но ощущения не те совершенно. Нужно, чтобы кто-то, чтобы заставляя оставаться на месте, чтобы силу удара контролировать было нельзя. Антон вытаскивает ремень из шлёвок, складывает вдвое. Арсений от одного этого вида ощущает, как становится всё ближе и ближе к оргазму. Не хочется думать, что скажет Антон, заметив, что он кончит только от этого. Наверное, как и остальные, назовёт извращенцем. Шастун произносит властное: — Ложись. — Нужно подушку под бёдра, — говорит Арсений, — И постарайся поясницу не задеть и ноги, — просит он. Там кожа нежная, так всё ощущается по-другому. Шастун помогает, подкладывает подушку, во вторую Арсений утыкается лицом. Он напряжён, хотя ещё даже полностью одет, но всё равно чувствует себя голым и беззащитным под чужим изучающим взглядом. — Я в процессе сниму, — кивает Антон на одежду, и Попов ему благодарен, так ощущения будут накатывать постепенно. — Ты только скажи, когда остановиться. — Стоп-слово нужно, — бормочет в подушку Арсений, — Я могу не контролировать речь и просить тебя остановиться, не имея это в виду, — поясняет он. — Хорошо, тогда что скажешь: «рыба»? — Антон хорошо его знает. — «Рис», — усмехается Арсений, — Давай лучше «Суши». — он даже ненадолго расслабляется, но на ягодицы приходится первый удар ладонью, почти невесомо. Если Антон будет его щадить, то так ощущений он вообще не получит. Попов ждёт, если что, дальше ведь он может попросить. Сейчас лишь хочется услышать, какой он плохой, что он не дорабатывает, что он слабый, что он не талантливый, словесная порка ещё лучше выбивает из колеи, помогает испытать стыд и избавиться от негативных эмоций. Но Шастун пока что молчит, бьёт ремнём, уже сильнее, но всё ещё недостаточно. Хочется, чтобы Антон не сдерживался, чтобы со всей силы. От таких мыслей пальцы на ногах поджимаются. Он елозит, пытаясь лечь поудобнее и сильнее выпятить задницу. Антон повторяет, постепенно делая замах больше. Арсений стонет. — Это за то, что с девушками постоянно флиртуешь, — строго говорит Шастун, но всё равно слышится, что это шутка, всерьёз он никогда подобного бы делать не стал, и Попов такому рад, ему нравится, когда всё на его условиях. — Это за то, что такой красивый и трудолюбивый. Комплименты смущают, тем более в такой момент, и стыд появляется, но не из-за перечисления недостатков, но даже от этого вставляет очень хорошо. Антон задаёт достаточно быстрый ритм, но это всё равно не то, слишком мало, даже не больно. Шастун стягивает с него штаны, оставляя их в районе щиколоток и ударяет несколько раз ладонью. Сквозь бельё уже лучше, но всё ещё не то, что нужно. Арсений лежит бревном, у него даже дыхание не сбивается. — Антон, сильнее, — просит он, лучше сейчас и так, чем потом, когда его уже поведёт, стонать, умоляя. Шастун понимает, стягивает трусы к штанам, чуть приподнимает за бёдра, заставляя приподняться и упереться в матрас коленями. Арсений расслабляется, ожидая, когда уже основная часть начнётся. Антон бьёт, сразу же резко, сильно, прям как надо, не давая опомниться, опускает ремень ещё раз и ещё. Попов мычит, подаётся бёдрами навстречу. Нужно больше, нужно в несколько слоёв, чтобы чувствовать приятное онемение и резкие вспышки боли. Пиздец. Он получает следующий удар, и тот ещё сильнее, и вот так идеально. Шастун входит во вкус, замахивается дольше, опускает резче. Звук удара разрезает тишину комнаты, и Арсений мычит в подушку тихое: — Да-а, — стыдно показывать насколько это ему нравится, как крепко у него стоит. Антон кладёт руку ему на поясницу, давит, чтоб не двигался и бьёт несколько раз подряд. Арсений понимает, тот прекрасно себя контролирует и всё делается ради его удовольствия. Наверное, если бы всё делалось из-за злости, чувствовалось бы сильнее, но Попов ненавидит какие-то поощрения и наказания в отношениях. То, что происходит сейчас, — другое. Но почему-то хочется думать, что его наказывают. Арсений закусывает подушку, скрывает стон, перерывы между ударами увеличиваются, и это ожидание — один из лучших способов сделать возбуждение ещё больше. Антон теперь не держит, и хочется подаваться навстречу. В какой-то момент, наверное, замаха после двадцатого, тормоза окончательно срывает. Ему больно, но в той же мере приятно, нужно, чтобы ему дали передышку, но, с другой стороны, нужно, чтобы никогда не останавливались. Попов чувствует, что готов принять ещё резче. — Пожалуйста, — просит тихо он опять же в подушку и выгибается навстречу, — Бей, чё-ёрт, да, сильнее, ещё сильнее. Антон оглаживает горящую кожу ладонью, холодный металл на пальцах создаёт идеальный контраст, эта же ладонь в следующую секунду с замахом и оттяжкой прилетает на ягодицу, из-за колец шлепок получается тяжёлым и необычным, и Арсений весь сжимается. — Не останавливайся, — умоляет он, — Я заслужил ещё сильнее, — это вылетает непроизвольно и относится только к его желанию испытать стыд. — Да, — Шастун щёлкает ремнём, и Арсения от одного звука кроет. Возбуждение болезненно ноет, и он трётся о простынь, в это время Антон продолжает его пороть, похоже, со всей силы, с большой скоростью. В какой-то момент кажется, что тот правда наказывает и что сам полностью контролирует процесс, и, как бы Арсений не извивался и не умолял остановиться, его не послушают. Это ещё пуще заводит. — Пожалуйста, — Попов всхлипывает в подушку, это слишком хорошо, уже боль прорезает всё тело при каждом ударе и иногда даже хочется уйти, так как, когда они несколько раз подряд накладываются точно друг на друга, это пиздец как жёстко, но Арсений кайфует от этого. Он стонет, и кричит, и рыдает, и умоляет. Его всего трясёт, кажется, больше он не выдержит, но хочется ещё и ещё. Каждый новый удар подводит его к краю. Ягодицы горят, вероятно, они все сплошняком красные, дыхание сбивается. Но Попову нужно, чтобы ещё хотя бы раз и ещё. Паузы между ударами теперь длинные, и он успевает вдохнуть и приготовиться к новому. Ужасно стыдно кричать и стонать от того, что тебя лупят и делают это очень качественно. Арсений знает, что не сможет в ближайшее время взглянуть Антону в лицо, но сейчас ему прекрасно, ему хорошо, ему больно и от этого сносит крышу. Арсений вздыхает и орёт в подушку после очередного шлепка, а дальше слышит, как ремень откладывается. Нужно попросить ещё, но сил нет, он чувствует, как из члена выплёскивается сперма, а в ушах гудит. А дальше ему хочется вообще провалиться сквозь землю, потому что Шастун целует, красную и горящую от ударов кожу. Губы ощущаются до невозможности приятно. А потом эйфория прерывается звонком и Антон собирается куда-то бежать, обещая к шести вернуться и поговорить, и Попов рад, что сейчас не нужно объясняться и можно прийти в себя в одиночестве. В данный момент ему прекрасно, но он понимает, что через несколько минут адреналин в крови успокоится и он осознает, что это ошибка. А потом вечером придёт Антон и всё ему выскажет, как и обещал. Шастун убегает, Арсений продолжает лежать. Ягодицы ужасно саднят, но ему до сих пор хорошо, спокойно так и приятно. Он точно больной. Попов встаёт пятнадцать минут спустя, плетётся к зеркалу, замечая, что покраснение уже сходит постепенно. И теперь становится совсем хуёво. Он полный извращенец, так нельзя, это не должно возбуждать. Он не может так вести себя перед другим человеком. Не должен. Какого чёрта ему вообще такое нравится? Арсений себя ненавидит за всё произошедшее, но хочется повторить. Навряд ли. Теперь ему предстоит всю жизнь представлять этот момент и дрочить на него. Рука Арсения ускоряется, на него накатывает новая волна стыда, он щиплет себя за ягодицу и изливается. В дверь раздаётся звонок, и Попов еле успевает вытереть руку, убрать член и пойти умыться. На пороге Антон, а кому ещё там быть? Он слегка взволнованный, раскрасневшийся. На улице холодно. А Арсения ноги еле держат и уши всё ещё заложены после сильного оргазма. Сегодня они слишком яркие, необычные. — Прости, что пришлось уйти, — виновато улыбается Антон. — Всё хорошо, — Попов не выдаёт своего волнения, ждёт, когда Шастун начнёт, но тот будто с вопросом смотрит на него, — Говори, — звучит умоляюще. — Что? — Что я больной извращенец и это ненормально возбуждаться от такого, — Арсений опускает глаза, опять стыдно и горько. Зачем он портил всё? — Арс, — удивлённо выдыхает Антон, — Ну, ты чё?! Это ж… Адекватно вполне, просто у каждого что-то своё, если тебе такое нравится, то в этом нет ничего извращённого. — Есть, я часто дрочу на подобное порно, меня это возбуждает больше, чем сам секс. Мне нравится чувствовать себя беспомощным и таким… Плохим, — Арсений сжимает зубы, соединяет руки в замок и чеканит, — Это неправильно, это так не правильно. Так нельзя. Антон приближается к его лицу и целует в лоб, ожидая, пока чужое бормотание прекратится. — Ты такой красивый, когда наслаждаешься этим, — замечает Шастун, ещё больше вгоняя его в смущение. — Я готов всё сделать, чтобы тебе было приятно. Конечно, да, я боюсь сделать по-настоящему больно, потому что буду чувствовать вину, Арс, но, если тебе что-то нравится, я выполню это. — То есть ты не против повторить? — осторожно спрашивает Арсений. Ему снова плохо. Боится, что это шутка, что вот сейчас его назовут ёбнутым и уйдут. Вот в этот момент, совсем скоро. Но Антон берёт в свои его руку. — Нет, я готов повторять сколько тебе будет нужно, главное, чтобы это только настоящий вред не наносило. — мягко говорит Шастун, — И я хочу убить того человека, который внушил тебе, что это как-то ненормально. — Ну, это же не должно возбуждать, боль — это же страшно, и это желание, чтобы меня пристыдили за что-то, — Арсений борется с собой, не может поверить в то, что его приняли. — Арс, — зовёт Антон, — Ты прекрасный, какой ты есть, со всеми твоими мыслями и желаниями. Они есть у всех, только не все находят смелость их показать. А я просто хочу, чтобы тебе со мной было хорошо. И я ни за что никогда не назову тебя ненормальным. Арсений утыкается в свои руки. Он так давно мечтает услышать подобное, но сейчас даже не верится, а ещё не верится, что это Антон и что у него такая достаточно тяжёлая рука. Ох, блять. В таком темпе он может и сдохнуть от перенасыщения впечатлениями. — Спасибо, — тихо говорит Попов. И в этом слове кроется всё: и признание в любви, и радость, что его наконец-то приняли, и благодарность. — Не за что. Очень надеюсь, что научусь понимать, что тебе нужно, ещё до «суши». — шутит-каламбурит Антон, Попов улыбается, наконец прогоняя это ненужное сейчас смущение. — Ты понимаешь меня, Шаст, и поэтому я тебе доверяю, — признаётся Арсений. Шастун его целует, медленно и тягуче, а затем отрывается и хитро смотрит. — А прикинь, если я такое сделал бы с тобой на «Куклах» перед всем залом, — Антон точно его прекрасно понимает. И Попову сейчас приходится упасть лицом в подушку, обречённо выстанывая «Су-уши». Как он теперь на сцене вести себя будет? Со временем Арсений обязательно привыкнет и научится принимать свои желания, тем более рядом с ним есть человек, который всегда поддержит и поможет.