Кастлванский синдром

Старое поместье Бельмонтов Строчки на странице слипались в невнятную шевелящуюся мешанину, столь же бессмысленную и раздражающую как храп из соседней комнаты, когда сам не можешь уснуть. Сифа ожесточенным движением потерла глаза кулаком. Поленья в камине постепенно прогорали, оплывали свечи, а Бельмонт все не возвращался из замка Дракулы. Может быть, сейчас они там... Двое вампиров, при удобном поводе тут же отбросивших и без того ненадежные цепи человеческих правил. Красивые пальцы Алукарда, белые и утонченные, в ладони Тревора, а их губы поспешно и жадно сливаются. Свободной рукой Тревор обхватывает затылок Алукарда, сминая льняные пряди длинных волос, стена под спиной становится привлекательной опорой для разгоряченных тел. «А как же твоя маленькая милая женушка-оратор?» - вкрадчивый шелковый шепот, призванный распалить еще больше, а не остановить Бельмонта. «Плевать» Сифа стиснула ноющие виски в ладонях. Нужно было пойти с ним, ясно ведь, что уснуть у нее все равно не получится. Кресло – отвратительно жесткое, неудобно впивалось в спину, заставляя свернуться клубком. Хотелось исчезнуть, спрятаться, как будто незаметность могла стать гарантом отсутствия неизбежной боли. Прошли месяцы, длинные и одинокие, точно века, иногда Бельнадес думала о том, что все закончилось, но теперь внутри снова кто-то запалил тот же самый адский костер, разложил все тот же мясницкий инструмент, только теперь неухоженный и заржавленный. Еще больнее. Тревор так подорвался в замок Дракулы, с плохо скрываемой радостью на физиономии, вот ублюдок. Лживый кровосос, для которого и в бытность человеком ничего святого, кроме кружки пива. Сейчас оно потеряло свой неповторимый вкус, это выглядело неплохим наказанием для бывшего охотника. Бельмонт продолжал заливаться с упорством, достойным лучшего применения. Все равно, что пить вспененную еще теплую ослиную мочу. Никогда не пила ослиную мочу, но должно быть похоже. На этом моменте потока сознания Бельнадес брезгливо наморщила нос и сделала еще одну попытку вникнуть в трактат «О механике» за авторством некоего А. Мерлина, алхимика, звездочета и метафизика. А. Мерлин чеканил фразы с истинно английской насмешливостью, видимо, предполагая, что его аудитория – потомки загадочных друидов и лукавых сидхе. Волногрохочущий смех Мананнана. Приди, дитя Авалона, вот две прачки стирают свое белье, черное, как сердце висельника. Они сплетничают, а с рассветом одна из них обращается в камень, а другая – в вяз. Белье побелеет, когда рука принцессы коснется его. Но принцесса давно умерла, ее схоронили в пустых холмах, под пение свирели; поднимается луна, и прачки берутся за дело, их натруженные пальцы болят, а полотно чернее вороньих перьев. Больно, больно: вода холодна и глубока, а до рассвета еще вся ночь и тысячи лет. Почему Бельмонт сделал это с ней? Почему она до сих пор его не убила? Говорят, многие прощают измены своих супругов: дело обыденное, особенно в среде волшебников, где мало кто удосуживается слишком уж крепко связывать себя брачными обетами, а оргии – часть ритуала, способ получить желаемую силу, и никак не самоцель. Но это, блять, не было ритуалом. Хотя, с какой стороны взглянуть: Алукард явно имел намерения, обращая Бельмонта. Никак, пытался убить собственную человечность? Больно, больно. Может, и ей последовать его примеру? Существует определенный порядок, каждый чернокнижник его знает. Как-то ей попадалась книга, «Теория боли». Страдания и злые поступки воздействуют особенным образом, уничтожая все больше человеческого в тебе. Чувства перестают, пересыхают словно река. Осенней ночью приходит нежить-принцесса, поднимаясь из своей могилы в пустых холмах. О, дитя Авалона, мы так долго ждали, что мир постарел а многие созвездия угасли. С улыбкой она прикасается. Белоснежное белье. Алмазная грань разума. Спустя миллион лет усталые прачки могут собираться домой. Часы пробили час пополуночи. Сифа вздрогнула в кресле: кто-то постучал в дверь. Бельмонт снова забыл свои проклятые ключи? О, ну конечно, зачем они ему, ведь есть Сифа и она ему откроет. Щеки волшебницы пылали, сердце бухало где-то в горле. Ну, сейчас кто-то получит отменную трепку, Тревор гребанный Бельмонт, несчастный пес. Она распахнула дверь и невольно отшатнулась. Тот, кто стоял за ней, не был ее блудным мужем. Адриан Цепеш. Алукард. Завернувшись в плащ, он стоял за порогом, примерный вампир, ожидающий разрешения войти. - Ты... ты... Голос ее пресекся. Алукард выглядел не совсем таким, каким она его запомнила. Изменился, едва уловимо, но неприятно. Прекрасное вампирское дитя, но что-то не так: утомленные запретным знанием черты волшебника, шафранного оттенка глаза, тени там, где раньше поблескивало золото, шелковая кожа, меченная полночной синевой. Он так склонял голову набок, словно его что-то тянуло к земле. Прачки, подумала Сифа. Закончили свою бесконечную работу. Отстирали до ослепительно белой черноты. У него в улыбке что-то люциферическое, глядя на нее, чувствуешь падение. Вот уже два года, как ты не плакал. Подсвечник в руке подрагивал. Медленно отставив его на край стола, она вновь подняла пальцы, складывая их в символ, зажигающий совершенно иной огонь. - Я, - ответил Алукард, - не хочешь впустить меня, Бельнадес? Нам нужно поговорить. Клянусь, я не трогал твоего мужа. Он пьет с Сен-Жерменом в моем замке, насколько мне известно. Когда я уходил, они обсуждали, что вкуснее, кролики или барсуки. У Тревора имеется на этот счет собственное вампирское мнение, разумеется. - Зачем ты пришел? - Рассказать тебе о том, что случилось, когда вы с Бельмонтом отвергли меня, - просто ответил он. На мгновение становясь прежним: потерянным в той мгле, частью которой всегда был. - Алукард... - Впусти меня. Сама не зная, отчего, Сифа медленно шагнула назад, в полутемную залу, где догорал камин, и Алукард последовал за ней. Ему не требовалось вербальное приглашение. Может быть, совсем никакое не требовалось. Головная боль стала практически невыносимой. Сифа уселась обратно в кресло, стараясь не подавать вида. Алукард медленно прошел в комнату и опустился в другое кресло, совсем рядом. Обычно там сидел Тревор, в те мирные вечера, когда они уставали ссориться. - Мы не хотели отвергать тебя, - тихо произнесла волшебница. - Вы даже не были в курсе, что я чувствую себя отвергнутым. - К сожалению, так оно и было... Алукард смотрел в затухающее пламя. Отблески падали в его глаза, но не отражались, а исчезали в темноте. - Мы бросили тебя, и ты решил отомстить? Это ужасно жестоко даже для сына Дракулы. - Конечно, нет, я даже не знал, что ты так это воспримешь. Просто сын Дракулы делал то, что хочется. Туше. Сифа прикусила губу. - Тебе больно, Бельнадес, - он не спрашивал. Утверждал. И смотрел совсем как раньше: словно ждал чего-то. Например, когда она сдастся. Да, мне очень, очень больно! Боль стала основой моего существования, я – и есть боль! Когда я открываю глаза утром, боль открывает глаза чуточку раньше, чем я. Эти две прачки, понимаешь, никак не прекратят, потому что никто не придет, и сердце день ото дня все чернее. Сегодня оно как дно адского котла. Прошу тебя, сжалься надо мной! коснись! - Ты ведь знаешь, что скоро состаришься и умрешь? Тогда он будет свободен, - он действительно произнес эти слова, или ей послышалось от усталости и умственного напряжения? Люциферическая улыбка, в непритворной нежности которой отчетливо просвечивает зло. - Что ты сказал? - Ты слышала, Бельнадес. Не обязательно превращать его жизнь в кошмар. Почему бы тебе не убрать каблук с его шеи и не насладиться тем временем вместе, что вам отпущено? Вопреки тому, что ты могла обо мне думать, я не преследую Тревора. Замок скоро исчезнет, и вряд ли ты узнаешь, куда именно я его переброшу. То, что наша дружба закончилась, не обязывает нас становиться врагами. Зря ты думаешь, что мне всегда был интересен только Тревор. Я расскажу тебе кое-что, чтобы ты поняла меня как можно лучше. Подойди сюда. Обещаю, твоя боль исчезнет, - он протянул ей руку ладонью вверх. Сифа не смогла бы вспомнить, как это получилось, но она действительно поднялась с кресла и подошла к нему. Алукард терпеливо ждал, пока она встанет возле его коленей. - Мы с Сен-Жерменом только что из Венеции, - прошептал он, поднимая на нее золотые глаза, - это прекрасный затопленный город, вода там поднимается до окон нижних этажей домов. Мы купили гондолу и целый день плавали по улицам... Но затем Сен-Жермен сказал, что горы неубранных трупов навевают на него грустные мысли, и пришлось отправиться обратно в замок. Местные говорят, это все из-за сирокко... Горячий, безжизненный ветер... Дыхание пустыни приносит с собой чуму. И правда, боль заглохла, куда-то подевалась, остался только его голос, звучавший в полумраке, сладостный и полузнакомый. Что он такое говорит? Зачем он рассказывает ей об этом? Бессмертный вампир, прямиком с карнавала самой смерти: еще не отряхнул с подошв своих сапог сверкающую мишуру и прах. Сифа вдруг подумала, что на самом деле всегда хотела сделать это: узнать, каковы на вкус его губы. Острота клыков за ними, о да, именно то, к чему она привыкла, когда целовалась с Бельмонтом. Алукард всегда присутствовал в их спальне незримым третьим: вытягивался на смятых простынях сытой кошкой, улыбался. И поцеловать его сейчас казалось продолжением этого, не более. Он всегда был здесь. Изгнанный, преданный, здесь, с ними. Всегда. Когда Сифа склонилась, Алукард притянул ее к себе. Крепкие руки на талии, остановленное дыхание. Он целовался так, как никогда не умел Тревор – обольстительно, жадно, капельку деспотично, словно имел полное право так делать. Вампирская магия, еще мелькнуло в голове у Сифы остатками проблесков разума. Вампирская магия.