завтра

Стены этой больницы у него ассоциировались с огромной живой очередью, где ты, как самый старший и самостоятельный, должен был сам идти и сидеть в этой самой очереди, потому что по записи врачи не принимают, а ты в это время со скрученным животом удерживаешься от желания позвонить матери, бросить все к черту и уйти, но вместо этого ты борешься с ощущением что тебя вот-вот вырвет и осуждающих взглядов матерей со своими детьми, когда ты несешься в сторону туалета, потому что кажется, что самое ужасное — это когда тебя вырвало при людях. Осаму всегда ненавидел это ужасное чувство и при виде ряда скамеек, взрослых со своими детьми и бело-оранжевых стен старался спрятаться куда подальше. Но сейчас он снова здесь, слушает как плачет чья-то девочка, потому что её мама отошла в ванную, слушает и сам хочет также заплакать, но лишь раздражённо опускает голову и сжимает зубы. Но ему на самом деле иногда нравилось находится в скоплении людей, ведь это означало, что он может от скуки рассматривать их и ему за это ничего не скажут, потому что все такие же, за исключением тех, кто что-то читает или сидит в телефоне. Зачастую это были, конечно, мамы, но и они бывали интересными, все настолько разные и разные методы воспитания, что Дазаю становилось интересно погадать о том, кем в будущем станут их дети и добьются ли какого-нибудь успеха. А ещё многие матери с сыновьями и дочерьми постарше любили уделять свое время на родителей, у которых годовалые, может чуть постарше или помладше, дети. Они подавали их детям свои длинные указательные или средние пальцы, дети обхватывали их своими маленькими ручками, как поручень, а потом со смехом и хлопаньем в ладоши убегали. Эти самые взрослые, которые обращали внимание на другого ребёнка, казалось считали его за какое-то домашнее животное. Примерно также видут себя другие люди, когда видят у кого-то милого котёнка или щенка. Потискают, погладят, предложат сладость и забудут, а вот когда эти маленькие котята и щенята вырастают, то многим уже нет дела до огромных бродяг с колтунами, длинными болтающими ушами и высунутыми языками или шипящих котов, которые не подпускают к себе и на метр, не поцарапав и не вздыбив затылок. Что милее, то и привлекает. Но на этот раз все было куда интереснее, потому что большинство в очереди — подростки. Интереснее и страшнее. Вот уж кто и не потерпит взглядов на себе так это взрослые дети с пубертатным периодом, Осаму даже стало несколько страшно и он стал чаще опускать глаза на пол, рассматривая свою грязную подошву, можно потом обувь использовать как причину выйти в туалет, помыть её. Если разделить всю очередь на группы, то получалось, что было трое матерей, двое из которых имели по одному ребёнку, а вторая привела двоих примерно одинакового возраста, потом отец с грудным ребёнком, девушка, сидящая в углу в телефоне и две группы подростков в каждой из которой по три человека и единственный выделяющийся из всего этого месева черноволосых людей, какой-то рыжеволосый парень, что прикрыл глаза, засыпая. Медицинская карточка, которую он держал в руках, медленно соскальзывала из-за того, что её хозяин расслабил руки и теперь не сжимает её. Осаму наблюдал за этой тягучей трагедией и глядя на вымученное лицо худого парнишки с бледностью и большими синяками под глазами, ему стало жаль этого человека, который вот-вот проснётся от того, что его вещь упала. Наверняка мучается с бессонницей, а в приглушенном бубниже подростков, ворковании матери и гудении кондиционера, солнца, он, наверное, смог заснуть. Есть эта сонная атмосфера в очереди, примерно такая же, как в долгих поездках в машине, где только шум дороги и тихая музыка. Эту атмосферу чувствовал каждый, поэтому всюду шёпот и лишь редкие шаги медсестёр. Дазай осторожно поднимается, слегка переступает с ноги на ногу, когда видит, что на него обратили внимание все сидящие люди, но они тут же вернулись к своим делам, поэтому шатен делает шаг, стараясь прислушаться, не издают ли каблуки лишнего шума и осторожно подходит к рыжему парню, глядя тому прямо в лицо и осторожно хватаясь за край его медкарточки. Выдергивает из расслабленных пальцев и краем глаза замечает, что парнишку зовут Накахара Чуя, и решает, раз уж узнал имя, то стоит узнать и хотя возраст и с какой-то странной радостью замечает, что они ровесники. Может, ещё и рядом живут? Но видимо на этом счастливые случайности заканчиваются и Дазай с сожалением узнает, что живут они буквально на разных концах Йокогамы. Обидно, однако. Пока Осаму сетовал на странную судьбу, лишающую интереса к кому или чему-либо, Чуя приоткрыл глаз и наблюдал как какой-то шатен, погодка, бубнит что-то про несправедливость и судя по всему проклинает судьбу, которой по мнению Накахары не существовало. Рассматривает бледные черты лица, острые скулы и с удивлением подмечает некоторую схожесть с его учителем физики, — Мори Огаем, но внимание на это не заостряет, а старается понять куда делась его медицинская карточка, почему она в руке этого парня и почему он стоит прямо перед ним, вертится и ещё ворчит про несправедливость. Кто-то вперёд него в очередь залез? Зачем тогда брать чужую карточку? Спросонья Чуя лишь попытался сдержать зевок и осторожно взял за запястье стоящего перед ним шатена, посмотрел на его карточку и понял, что того зовут Дазай Осаму, ну, значит, он не сын Огая, а жаль, можно было бы японский подтянуть, потому что Озаки Коё — жена Мори, а значит, если бы этот парнишка был их сыном, то грех вообще Озаки-сама жаловаться на то, что у её сына такой непутевый друг. Накахара тряхнул головой, понимая, что мало того, что на него ошарашенно наблюдает пара карих глаз, так ещё и оказывается он продумал то, как использует совершенно левого парнишку только из-за его схожести с собственным учителем физики. Да, пора звонить классному руководителю и говорить, что у него совсем крыша поехала из-за того количество домашки, которую ему задают без малого двадцать учителей и которую надо сдать к вечеру, а ещё надо сидеть несколько часов в очереди за глупой нужной только директору справки. Издевательство над больным человеком. Чуя смущённо убирает руку, забирая свою медецинскую карточку и понимая, что видимо она едва не упала на пол и надо этого Дазая поблагодарить, а не обвинять, как тот начинает что-то быстро тараторить. — Прости, Чуя, я просто увидел, что у тебя чуть не упала карточка, а ты так спал, а я, нет, я не подглядывал, как ты спал, просто случайно увидел, и, это, — Дазай запнулся, потому что понял, что только что обратился к собеседнику по имени, хотя тот не представлялся и уже за эти пары секунд придумал, как будет выглядеть его могила и эпитафия, — нет, ты не подумай, я не шарился в твоих вещах, у тебя просто тут так сразу сверху написано твоё имя, я случайно увидел, я честно не хотел. А Чуя честно не хотел смеяться, но от этого потока слов у него не было другого выхода. Кто так оправдывается перед незнакомым человеком? По мнению рыжего, это самый что ни на есть прекрасный повод познакомиться,хотя кого тут как зовут уже и так ясно. — Не парься, малой. — Накахара уже встал и ободряюще хлопнул шатена по плечу. — Не против прогуляться? Через полчаса поликлиника закрывается, приёма не будет, а очередь огромная, так что наврятле успеем, только время зря потратим. Признаться честно, Дазай мало того, что уже собирался уходить, потому что понял, что встречи со своим лечащим врачом ему не видать, но и был удивлён, что от человека с таким вымученным лицом шла такая энергия. Почему-то Осаму казалось, что он лишь делает вид, что ему все нормально, а на самом деле выжимает из себя последние силы. Стало как-то неловко, непонятно, но парень, почувствовавший на себе взгляды мамочек и подростков от такого источника шума, сразу же стушевался ещё больше и, хватая незнакомца за запястье, что, неудивительно, было худым, выбежал из коридора, свернув за угол стены, уже готовясь спускаться по лестнице вниз и уже на улице объясняться, как услышал, что рыжий тяжело дышит и тут же стыд, охвативший Дазая, настолько поглотил его, что парню захотелось прямо здесь и сейчас сбросить себя с лестнице, да так чтобы шея сломалась. Как он мог настолько резко дёргать незнакомого человека, особенно больного? Насколько сильно он сделал ему больно? А все потому что, черт возьми, испугался. — Прости меня, Чуя, я не ожидал такого, прости, я не хотел, ты в порядке? Накахара улыбнулся лукаво, вытер пару капель со лба и заверил, что все в порядке. Глаза Осаму забегали по лестничным ступенькам, пытаясь отвлечься от человека позади, но все больше и больше останавливались на лице, подмечая каждую родинку, светлые ресницы, лёгкий пушок и два шрама на щеке. Не стоило ему так разглядывать незнакомца, не стоило бежать, не стоило поднимать карточку. Зачем же он всё это делает? Не было ощущений, что они давно знакомы, не было чувств, что они могут сблизиться, не было ничего общего между ними. Но тянуло. Тянуло, как тянул запястье шатен, дернувший Чую с места; тянуло как кофта, зацепившияся за ручку двери; тянуло так, будто они стояли на краю обрыва и хотели спрыгнуть. Спрыгнуть, потому что тянуло в воду. Потому что тянуло от осознания, что мозги будут всмятку через несколько минут. Хотелось прочувствовать это. Дазай нервно тряхнул головой из стороны в сторону, пытаясь отбиться от хлестких волн мыслей, где они с Накахарой уже совершают двойное самоубийство. Вот они едут в такси, не глядя друг на друга и наблюдая лишь с одной стороны — ряды магазинов, неоновые вывески, а с другой — неровный берег, звуки моря и ряд проезжающих напротив машин. Вот Чуя расплачивается в последний раз за них двоих и суёт руки в карманы. Прищуривается и зевает, — не выспался. Осаму трогает запястье парня холодными пальцами, специально отодвигая толстовку и с наигранной веселостью наблюдает, как рыжий покрылся мурашками и нахмурил брови. Чуя вопросительно смотрит на уставившегося на лестницу шатена, что так бесцеремонно уволок его из коридора, а теперь в смятом блаженстве улыбается, задумавшись о чем-то своём. Черты лица такие же скомканные, как и у большинства японцев; складки на лбу выдают в нем извращенца, постоянно думающего о смысле жизни, выковыривающий из этого смысла последнюю адекватность, придаёт ему бесформенность и бесцветность; ставит в различные позы, чтобы рассмотреть полностью, суёт в него различные домыслы, не осознавая, что ничего всё равно не добьётся. Чуя не любил таких людей, входящих в экстаз от осознания, что только они снимают порно своим мыслям, поэтому парень осторожно коснулся плеча, и лицо Дазая тут же сменилось на привычно любезно-обеспокоенное. В тихом омуте черти водятся. А Чуя привык сети не кидать туда, где тебя с сетью и затянет. — Не против прогуляться? Накахара утвердительно кивнул. Сети он не забрасывает, он только ходит по берегу. Их разговоры к концу дня стали иссякать скорее от бессилия, чем от недостатка тем. Чуя плюхнулся на лавку, ударившись костями о дерево и жалобно заскулил; Дазай издал тихий смешок, присаживаясь рядом. Осаму понимал, что встретить и так легко заговорить с человеком для него, совершенно асоциального интровертного подростка, дар свыше. Чуя же казался полной противоположностью данных проблем. Невысокий, но спортивный, отличник, участвует во всех школьных мероприятиях, — мечта любого декана школы. В свои шестнадцать у него уже было три девушки, с последней он расстался месяц назад. У них даже секс был. По мнению Осаму — слишком рано; девушка была старше Накахары на четыре года, заплетала волосы в две косички и носила очки, наполовину американка и судя по фотографии она с чуиной европейской внешностью вполне ему подходила. — Мне пора домой, но я не против снова встретиться с тобой. — Чуя по-кошачьи прищурился, туша окурок сигареты о железное основании лавки и выкидывая его в рядом стоящую урну. — Тебе не нужно ещё к врачу? — Осаму отрицательно качает головой, когда парень предлагает ему сигаретку; Накахара закуривает вторую подряд. — Только за справкой, — «мне тоже», — бросил полу шёпотом Дазай, скатываясь спиной на сиденье лавки и выпрямляя уставшие от ходьбы ноги. Расслабил все мышцы своего лица, осознавая, что хочет пить и как болят щеки от постоянного смеха и болтовни. Он бросил взгляд на Чую, такого же расслабленного и начинающего третью сигарету. Этот парень либо работает, либо родители не жалеют карманных денег на сына, пролетело в голове Осаму, уже подсчитывающего сколько в месяц уходит на все пачки и содрагаясь, что это почти его месячная зарплата с подработки. Не будь он школьником, зарабатывал бы точно больше. Чуя поднялся и потряс ногами. Дазай посмотрел на рыжие волосы и отчего-то вздохнул. Он уже представил как их окрасила кровь от удара о камни после падения с высоты. Тут же подзатыльник. Накахара будто прочитал мысли и махнул рукой по голове сидящего парня. Он пока не планировал самоубийство, но Осаму видел в его глазах такую же спесь нарцисизма, захарканную бухими подростками после очередной пьянки. Они оба видят в суициде одну мысль — спасения от самого себя. От лоз мыслей, сжимающих до сока мозги и выливающиеся через кровь вскрытых вен. Но Дазай остановился: сощурил глаза, подскачил и ударил Чую по щеке. И ещё раз. И ещё. Тот рассмеялся. — Я в деле. Завтра они прогуляют школу. Завтра их родители поднимят шумиху. Завтра найдут их медицинские карточки на лавке в парке. Завтра. Завтра. Завтра.