Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Тот снег сошел через три дня, и город стал еще темнее, чем раньше — словно покрылся тусклым черным налетом. По утрам под ногами хрустел лед.       Горе быстро притупилось — куда быстрее, чем Раск ожидал. В книгах, которые он читал, люди обычно плакали и кричали, теряя кого-то, кого любили; он же просто ощущал себя так, будто в спине застрял нож или осколок стекла. Вроде болит, но как-то глухо, тускло; вроде неудобно, но можно приспособиться и привыкнуть. Не о чем кричать.       Он привыкал.       Кошмары продолжались. Раск просыпался от них в темноте — всегда в шесть двадцать, за полчаса до того, как сработает будильник в спальне родителей, и какое-то время лежал с открытыми глазами. Все, что пришло из сна — тоска, беспомощность, страх — медленно кружилось внутри, распадаясь на едкие серые хлопья, потом оседало, таяло, обжигая напоследок; их сменяла тусклая, неудобная боль. Уже по эту сторону.       Каждое утро ему казалось, что его жизнь стала еще меньше. Сузилась, истончилась, будто сны эти раз за разом отнимали что-то важное. Будто жизнь и свет вытекали из этой реальности — в ту, и та поглощала их, как колодец без дна, оставаясь сухой.       Старуха больше не умирала; а может, и умирала, но где-то далеко, а он ее не искал. Просто бродил там — по душному старому дому, скрипучему, полному тиканья невидимых часов в стенах, по заброшенному саду, усыпанному мертвыми листьями, по топкому берегу медленной реки — и с подкатывающей все ближе к горлу дурнотой ощущал, что заперт, и время кончается.       И выхода нет.       Этой ночью он попытался пройти вниз по реке. Крутые, заросшие колючим кустарником склоны заставили его спуститься к самой воде; там воняло гниющей рыбой и было так тихо, что он чувствовал себя оглохшим. Только чавкала почва, покрытая липкой желтоватой пеной. В конце концов он уперся в болото — оно простиралось, насколько хватало глаз. Сочно-зеленый ковер ряски, болотная трава, лаковые прогалины открытой воды.       Земля поползла под ногами, и он замахал руками, соскальзывая в топь.       На часах снова было шесть двадцать.       Раск не сразу смог вдохнуть: грудь сдавило, тело казалось тяжелым, словно отсыревшее бревно. Сцепив зубы, он рывком вытащил себя из постели. Начал нормально дышать только в ванной, плеснув холодной водой в лицо. Потом поднял глаза и зло посмотрел на себя — мокрого, взъерошенного — в зеркало.       Не смей распускать сопли.       Когда прозвенел будильник у родителей, он уже был в кухне. Готовил утреннюю кашу на всех.       — Так-так, — растерянно сказал отец, показавшись на пороге. — Мне, выходит, и делать нечего? Доброе утро.       — Выходит, — Раск пожал плечом, глядя в кастрюльку с кашей — крупа еще только начала развариваться, но надо было следить. — Доброе.       Хорошо, что сегодня мамина очередь возиться с Лиской, подумал он. Мама внимательнее. Он все время опасался, что она прочтет на его лице… больше. Догадается о чем-то, что он и самому себе озвучить не смел.       — Сварю кофе, — решил отец. Прошел мимо, бездумно похлопав Раска по спине, заглянул в шкафчик, где хранились зерна и джезва. Лукаво сощурился. — Может, и на тебя сделать?       Раск хотел было привычно отшутиться: папа всегда предлагал, он всегда отказывался, потому что папин кофе был страшно крепкий и горький, попробуешь — не отплюешься; папа все равно не обижался. Но в этот раз слова не шли. Застряли в горле комком, и Раск промолчал, снова пожав плечами.       Какая-то часть его будто все еще была на болоте — завязла там, бесконечно соскальзывая в вонючую жижу. Он закрыл на секунду глаза, заставляя себя ощутить пол под босыми ногами. Твердый, крепкий, прохладный… Но жуткое чувство соскальзывания никуда не делось.       Папа поставил джезву на плиту и начал пластать хлеб и сыр на бутерброды, иногда оглядываясь на кофе и насвистывая какую-то мелодию. Потом в кухню заглянула мама, все еще одетая в пижаму; зевая в кулак, она налила себе воды, перебросилась с папой парой слов — что-то незначащее, про Лискины сборы в школу. Папа приобнял ее за плечи и успел поцеловать в уголок губ, прежде чем Раск неловко отвел глаза. Мама за спиной, кажется, поцеловала папу в ответ и, смеясь, вывернулась.       Когда она вышла, папа щелкнул кнопкой магнитофона, стоящего на столе. Тихо заиграло что-то нежное, чуть томное. Через несколько секунд замурлыкала и невидимая певица, и папа беззаботно подпевал ей, не слишком стараясь попадать в ноты.       За окном все еще были зыбкие утренние сумерки. Только дрожал свет вдалеке, в чужих окнах просыпающихся многоэтажек.       Раск смотрел в кастрюльку — каша фыркала множеством ртов — и пытался сосредоточиться на настоящем. Ярко освещенная кухня, пахнущая кофе, кашей, специями… В глубине квартиры хнычет Лиска — опять жалуется, что хочет спать, а мама терпеливо, как всегда, ее уговаривает. Пауза между песнями, шуршит механизм, прокручивая ленту кассеты, и слышно, как хлопают двери в подъезде, и кто-то бежит вниз по лестнице…       Не получалось. Реальность расслаивалась и расползалась, как мокрая бумага, а под ней маячило все то же: мертвый дом, мертвый сад, мертвая река, уходящая в болото. И он не мог отделаться от тревожного ощущения, что и привычный мир вокруг — такой же мертвый, осклизлый, просто никто еще не заметил… Гниль там, в сердцевине, но ее будет больше, она доберется до поверхности. Гниль, труха, гной…       Раск негнущимися пальцами выключил огонь в плите, переставил кастрюлю на подставку, перемешал, накрыл крышкой — механически, будто на автопилоте. Это все сны, беспомощно уговаривал он себя. Страхи из снов, он ими заразился, подхватил, как болячку… Еще и недосып… На самом деле все вокруг — настоящее, а страх — просто эмоция. Эмоции лгут…       На плечо легла тяжелая ладонь, и Раск с трудом удержался, чтобы не вздрогнуть.       — Все хорошо? — спросил отец, заглядывая ему в лицо. — Ты совсем притих.       Он кивнул.       — Нормально, — ответил бесцветно. — Задумался.       Отец поверил. Кивнув, отпустил, снова занялся кофе. Раск стоял, словно примерзший к полу, и смотрел, как размеренно двигаются большие папины руки. Самая странная фаза этого сложного кофейного ритуала: какие-то постукивания по донышку джезвы, перекладывание пены — специальной маленькой ложечкой с витой ручкой — в чашки, снова на слабый огонь, и медленно ползет вверх шапка…       Боль лежала внутри, свернувшись клубком. Дышала, как живое существо.       — Пап…       — Да? — подбодрил отец, не отрывая взгляда от плиты.       — Скажи, у тебя… бывало когда-нибудь… — горло пересохло, и голос звучал хрипло. Раск облизнул губы. — Будто… ты помнишь то, чего не было?       — То, чего не было?..       Отец аккуратно разливал кофе по глиняным чашкам: черной и круглобокой — своей, узкой, в переливчатой, как чешуя, бирюзовой глазури — маминой. К женскому голосу в магнитофоне присоединился мужской, и теперь они мурлыкали вдвоем, переплетаясь, будто спящие в обнимку коты.       — Бывало, конечно, — сказал отец. — А у кого нет? Это дежавю или что-то в этом роде… Головой знаешь, что вот не было такого, ты вообще, может, здесь впервые, а узнавание… Забавная штука. Иногда пугающая, конечно, но в целом… безобидная. — Он переставил чашки на стол. — Ты ведь об этом?       Раск помолчал. Рассеянно кивнул, глядя в сторону, еще острее, чем раньше, ощутив свою немоту.       Светало. Вдали, за мерцающими многоэтажками, бледнел край неба.       — Память — вообще забавная вещь, — жизнерадостно продолжил отец. — Иногда сущая мелочь, запах, музыка — но зацепится за что-то внутри, и все, плотину прорвало. Вот, помню, мы с твоей мамой еще только встречались, и что-то она обиделась на меня, уже и забыл, за что…       И пустился в воспоминания. Раск пытался слушать, но нитка смысла постоянно рвалась. Сознание моргало, раздваиваясь: вот болтающий папа, запах кофе на всю кухню, желтоватая лакированная столешница, на которой знакома каждая царапина, плетеный абажур под потолком, привезенный родителями из какой-то деревни… Медленная река несет листья, медленно падают листья в пыльном саду, пыльный дом…       Он вдруг почувствовал обиду. Злость даже: отец и не попытался его услышать. Не вдумался, не попробовал разузнать больше,а потом вообще перевел разговор на себя. Столько болтовни от них с мамой, с самого детства: "мы семья", "мы решаем проблемы вместе", "ты можешь нам все рассказать" — и вот она, настоящая проблема, а он… они… Все эти россказни о доверии, понимании, любви — пустой звук…       Там, во снах, он ощущал себя страшно одиноким — будто во всем мире не осталось никого живого. А здесь, дома, выходит, ненамного лучше. Иллюзия, что он не один, а толку-то.       Влетела Лиска; с ней вернулась мама, и кухня стала совсем шумной и тесной. Сестра, взбудораженная и чирикающая, как выпущенный из клетки чижик, пахнущая шампунем и мятой, закрутилась вокруг папы, жалуясь, что мама больно плела косички, и торгуясь, сколько конфет ей положено к чаю, мама начала раскладывать кашу по тарелкам и пересказывать что-то из утренних новостей, а папа смеялся и болтал с ними обеими сразу, собирая бутерброды. Обычное осеннее утро. Как будто ничего не изменилось.       Для них и не изменилось.       Раск даже не стал собирать рюкзак — просто сгреб какие-то тетради и пару книг со своего стола, не глядя. Мама вышла, когда он обувался в коридоре, и спросила про завтрак, но он отмахнулся: "Уже".       — Раскидаю листовки, — добавил, открывая дверь. Мама сказала вслед что-то еще, но он не услышал.       Да и плевать. Он им не нужен — они ему тоже.       В солнечных пустых коридорах было так тихо и гулко, что, казалось, если остановиться и прислушаться, можно услышать, что происходит на другом конце школы. И он остановился, и прислушался. Звякало и бренчало в столовой — скоро обед; в ближайшем классе какая-то малявка, запинаясь, рассказывала плохо выученные стихи, а учительница терпеливо подбадривала.       Тикали большие часы на стене. Не тот ползучий, едва слышный шепоток, что в мертвом доме — жесткий, четкий, чистый звук. Было даже приятно его слышать.       Оставалось почти полчаса до конца урока. После перемены его начнет искать Каста, будет рвать и метать… Он подумал об этом, но не ощутил почти ничего. Разве что отвращение ко всей этой глупой, мелкой мышиной возне. Кому это все нужно, кому важно…       Малявка за закрытой дверью совсем запуталась, только повторяла за учительницей дрожащим, плачущим голоском; Раск усмехнулся про себя, когда она смолкла. Наверняка уже уверена, что получит кол и головомойку, хотя совершенно ясно, что учительница жалеет, тянет, не хочет ставить плохую оценку… Мелочь вечно драматизирует, воспринимает всякую ерунду как конец света, Лиска вот тоже…       Следующий ребенок начал рассказывать стихи бодро, нараспев, и Раск, тряхнув головой, пошел к лестнице. Еще двадцать семь минут.       …Он действительно ходил утром расклеивать листовки — и, опоздав, пропустил первый урок. Вторым была литература, на которой он равнодушно выслушал нагоняй Лаисы, разочарованной, что он скатился в этой четверти на слабые тройки. А потом началась унылая география с унылой Хухрычихой; Раск задумался и отвлекся, глядя в окно. Там в школьном парке играли дети, и ему никак не удавалось их сосчитать: все время казалось, что один или двое куда-то пропали. Сердце обрывалось, словно при падении с высоты, и его взгляд метался между дорожками, от дерева к дереву, пытаясь отыскать яркие пятна курток за черной паутиной стволов и веток. Раз за разом находил — и терял кого-то другого, и все начиналось сначала.       Очнулся, когда сосед с задней парты потыкал его линейкой в спину.       — Муросвур! — свистящий шепот. — Эй! Тебя!       Раск вздрогнул, отрывая взгляд от окна. В классе шептались, кто-то откровенно посмеивался, а Хухрычиха — вот черт бы ее побрал — смотрела прямо на него, растянув губы в приторной улыбочке.       — Наша принцесса проснулась? — спросила она тонким сладким голосом. — Или все еще грезит наяву?       Класс засмеялся громче; особенно старались девчонки с первой парты, которые все набивались Хухрычихе в любимицы. Даже Куваца за спиной издавал странный звук, похожий на разбавленную скрипом икоту.       — Вставай-вставай, — медоточиво говорила Хухрычиха. — Не поделишься, о чем ты думал? Мы, может, тоже хотим помечтать.       Взрыв хохота. Она обвела класс взглядом, самодовольно улыбаясь, и снова посмотрела на Раска.       А она ведь правда считает себя остроумной, подумал он, глядя Хухрычихе в глаза. Наслаждается своим красноречием, вычислив слабого — как она делала это и раньше. Как травила Кану за ее одежду, стрижку, манеры: Кана не рассказывала, но он слышал от кого-то мельком, несложно было сопоставить сплетни… И как высмеивала Миру за отнимающийся от смущения язык, Бражека за заикание, Кувацу, который ржал сейчас за его спиной, за забывчивость и простодушие… И Солныша — она, точно ищейка, безошибочно чуяла, когда его вдребезги разбивали домашние склоки…       — У принцессы отнялись ножки? Или принцесса хочет упасть в обморок? — Хухрычиха на глазах раздувалась от удовольствия. — Вставай, Йеракс, отвечай на вопрос.       Раску показалось, будто внутри него что-то звериное дернулось на цепи — и замерло в прозрачной тишине. Голова вдруг стала ясной, и все вокруг стало ясным до звона, будто он и не плавал с самого утра в густом тумане тревоги, бесконечно соскальзывая в болото по чавкающей земле.       — Да пошли вы, — сказал он спокойно. — Ведете себя как гнида.       Смех стих резко, как по щелчку выключателем. Хухрычиха окаменела.       — Что? — медленно спросила она. Лицо вытянулось, и вся она будто съеживалась, на глазах становилась уже, меньше. — Что ты сказал?..       — Что слышали, — Раск пожал плечами. — Повторить?       Кто-то неуверенно хихикнул, но тут же поперхнулся и замолк. Хухрычиха дернулась. Выбросила руку в сторону, показывая на дверь.       — Вон! — сказала. — Выйди!       — С радостью, — отозвался Раск, презрительно улыбаясь.       Он со скрежетом отодвинул стул, вставая, нарочито медленно сложил свои вещи в рюкзак, закинул его за плечо, пошел к двери — все в той же гробовой тишине. Хухрычиха сама схватила его за локоть, когда он поравнялся с ней.       Остановился.       Ее рука дрожала, он ощущал это так же отчетливо, как слышал ее тяжелое дыхание. Ее лицо — злое, оплывшее — было совсем близко. Глупые глаза, осыпавшаяся тушь на веках, толстый слой пудры, собравшейся комками в восковых морщинах. Просто пожилая, неумная тетка с писклявым голосом — и это ее все так боятся? Ее?       — Извинись, — прошипела она. — Сейчас же!       Раск просто посмотрел на ее руку на своем локте — а потом ей в глаза. Сверху вниз. Он был выше Хухрычихи на полголовы.       — Уверены? — спросил тихо, но насмешливо. — Не боитесь унизиться еще больше? Она помедлила. Расслабила пальцы. Он стряхнул ее руку одним брезгливым движением.       На выходе обернулся.       — Они все, — он кивнул на притихших одноклассников, — думают о вас так же. Имейте в виду.       …И вот он здесь. И злая ясность внутри дрожит от напряжения, дребезжит, как перетянутая струна. Крушить, строить, отмахать пятнадцать километров пешком — хочется сделать что угодно. Только не погружаться опять в вязкую, густую тишину, не тонуть в собственных мыслях, как муха в смоле.       Двадцать шесть минут до перемены.       Он спустился на первый этаж. Дошел до гардеробной — она была закрыта, и на окошке выдачи висела записка "через 15 мин". Написано это могло быть только что или час назад; в любом случае, ждать не хотелось.       — Молодой человек! Пожалуйста, постойте!       Он обернулся на голос. Невысокая женщина — взрослая, но очень молодая, с ярко накрашенными губами и высокой прической, но в мешковатом комбинезоне и потасканных розовых кроссовках — махала ему рукой от дверей спортзала.       — Ты занят? — спросила она, когда он подошел. Видимо, уже рассмотрела, что не "молодой человек", а так, мальчишка. — Стулья надо ставить, времени ни секундочки лишней, а я совсем одна! Куда все только делись? Можешь помочь? Пожалуйста, пожалуйста!       Простое круглое лицо, вздернутый нос картошкой, большие серые глаза. Он вспомнил ее. Иргелька — она вела музыку и пение у Лиски. Все мелкие ее обожали, вечно крутились вокруг стайкой, и Лиска тоже.       Пожал плечами.       — Могу.       Хоть руки занять.       В спортзале пахло пылью, мокрыми тряпками и старой резиной. В высокие окна светило холодное солнце, освещая широкий пустой помост сцены — вчера еще не было, когда только успели собрать? Стулья — разнородные, с мягкими сиденьями и круглыми серебристыми ногами, как у папы в институте, и пестрые пластиковые, как в дешевом уличном кафе — стояли у входа стопками, будто огромные одноразовые стаканчики. Иргелька мгновенно засуетилась и забегала вокруг них.       — Вот, вот, вот. Надо расставить рядами, сколько влезет. Осталось три часа, а у нас ничего не готово, ничего! — сетовала она. — Поможешь? Ты точно не занят? В этот раз все просто ужас, ужас, такая неразбериха. Ставь поплотнее, народу много… Как тебя звать?       — Не занят, — буркнул Раск. — Йеракс.       За то время, что он ставил в ряд два стула, она пробежала мимо трижды, хотя стул поставила только один, и тот как попало. Суматошная, как белка, прячущая орехи в лесу.       — Я уже с ног сбилась! Грозыч обещал, что десятиклассников подгонит — и где, и как? И сам сбежал! — она остановилась, переводя дух. — Что за день, уму непостижимо, все наперекосяк, все!.. Ты точно свободен? Погоди, откуда я тебя знаю? Я тебя точно видела!       Он снова пожал плечами и взял следующую партию стульев.       Иргелька продолжала кружиться. Ее беготня почти укачивала — но отчасти и успокаивала. А может, успокаивала простая, понятная работа. Все лучше, чем медленно вариться в тревоге, которая уже опять поднималась изнутри, расползалась под кожей, как жгучий ядовитый пар.       — Вспомнила! — вскричала Иргелька. — Я с Лиской тебя видела! Лиса Муросвур, да? Да? Она все время про тебя говорит! И у вас еще собака черная, да?       Раск насторожился, мысленно подобравшись. Лиска, наивная ты, болтливая пуговица, ну зачем? Почему нельзя просто держать язык за зубами? Что она рассказала этой суетливой тетке?       — Она тебя обожает! — Иргелька пронеслась мимо, как вихрь, обдавая его запахом духов, свежего пота и лака для волос.       — Сестра у тебя такая звездочка! — пронеслась обратно. — Солнышко, а не ребенок!       Раск, выравнивая ряд, бросил на нее колючий, недоверчивый взгляд. Льстит или правда так думает? Но в груди все равно — чуть-чуть, самую малость — потеплело.       — Погоди! — Иргелька затормозила рядом, держа в руках сразу три стула и тяжело дыша. — А почему ты не на уроке? Какой класс? Сейчас вроде у всех занятия… Ты не болеешь?       Он фыркнул. Очнулась наконец.       — С урока выгнали, — сказал.       Ее глаза сделались еще больше.       — Что? Когда? Кто? Серьезно?! С какого урока? Тебя?! Почему?       Раск, отворачиваясь — новый круг за новыми стульями — раздраженно выдохнул. В голове мелькнуло: ничего странного, что малыши вроде Лиски так любят Иргельку — они просто принимают ее за свою. Большую, громогласную второклашку с авторитетом учительницы.       — С географии, — ответил он.       — За что?!       — Заслужил.       — Ну ты даешь! — Ее кроссовки заскрипели и заскользили по деревянному полу, резко топнули, стихли. — Погоди, а география у кого? У Уны? Уны Крычик?       — Да.       — Ооо, — сказала она многозначительно. — Ааааа. Ну ясно.       Раск подозрительно покосился на нее. Иргелька сидела на краю сцены, свесив ноги в розовых кроссовках, и сосредоточенно распутывала какие-то провода.       Снаружи, в коридоре, послышался звон детских голосов и мелкий, частый топот — приблизился и отдалился. Наверное, кого-то из мелких повели в столовку пораньше — значит, перемена совсем скоро… Стиснув зубы, Раск поднял сразу полстопки пластиковых стульев и потащил к сцене. Эти совсем легкие.       Каста обязательно потащит его к директору — и уже вдвоем они будут нудеть, ругаться, взывать к совести, стыдить… да и черт с ними. Это несложно перетерпеть. Хуже другое — родителям тоже доложат.       — А что ты все-таки сделал? — снова оживилась Иргелька. — Это ж надо что-то из ряда вон, чтобы она выгнала, нет? Она обычно вцепится и жует, жует, пока всю душу не вынет. Клещиха старая. Ой, нет, ужас, ты этого не слышал, ладно?       — Ладно.       Родители, конечно, не будут орать. И стыдить не будут. Мать, может, окинет своим горьким понимающим взглядом, отец расстроенно вздохнет, а потом они будут шептаться у себя в спальне, совещаясь. О нем, Раске, совещаясь, как будто он — проблема, которую можно решить. А потом…       — Не повезло тебе, конечно, — сказала Иргелька. — Она мстительная, Хухрычиха-то, если сразу мозги не съела — точно будет мстить… Ну разве что ей память отшибет… Нет, правда, ты же ее не стукнул?       Раск молча посмотрел на нее — тяжело, исподлобья; Иргелька, испуганно распахнув глаза, закрыла рот руками.       — Нет-нет-нет! Ты этого не слышал! — и звонко расхохоталась, откинув назад голову, болтая ногами в воздухе. — Как непедагогично! Я сказала это вслух!       Раск, глядя на ее веселье, и сам улыбнулся, как смог. Кривовато.       — Не думал, — начал он, — что учителя тоже…       Его перебил звонок. Школа ожила буквально за пару секунд: захлопала дверями, наполнилась воплями, детским писком, грохотом бегущих ног. "Зверей из зоопарка выпустили", — как говаривала учительница в началке; Раск вспомнил и поморщился. И правда, было похоже.       Потом за спиной скрипнула, открываясь, дверь, а Иргелька бросила провода и соскользнула с помоста.       — Грозыч! Ну наконец-то! Привел кого? Скажи, что да? Да?       — Здрасте, — сказал Раск, обернувшись. Грозыч — старый трудовик, бородатый, очень сутулый, с большими печальными глазами — едва кивнул в ответ. Иргелька выговаривала ему, как капризная дочка, которой не принесли подарок, и едва не хватала за грудки.       — Да не кипятись, — прошелестел он. — Трое придут. Дай детям поесть…       — Трое?! Да тут еще работы на десятерых! А украсить? А звук? Почему все я, я, я одна? Когда они придут?!       — Да не кипятись, все успеем, сделаем…       — Я не кипячусь, я спокойна, я просто в ярости! Раск?! — она резко повернулась на пятках. — Останешься?! Тебе сильно надо на урок?! Помоги, помоги!       Сунув руки в карманы, он кивнул, чувствуя почти облегчение. Черт с ними, остальными уроками. Все лучше, чем Каста, за шкирку тянущая его к директору.       И лучше, чем быть одному.       Минут через пятнадцать все-таки пришли старшеклассники — двое, а не трое, как обещал Грозыч. Еще десять минут спустя начались репетиции; Раск наконец задумался, о каком мероприятии так хлопочет Иргелька, и сообразил. Традиционный спектакль в конце четверти: с простенькими песнями, плохими стихами, неуклюжими танцами, торжественными речами учителей и награждением лучших учеников. Он и забыл о нем.       Иргелька ошалело носилась, пытаясь руководить всеми сразу, Грозыч что-то осуждающе бормотал себе под нос, десятиклассники все время отвлекались на болтовню друг с другом, юные актеры гуськом потянулись из раздевалок, рассаживались по стульям в ожидании своей очереди, переговаривались шепотом, робели, краснели, бледнели, грызли пальцы. Раск смотрел на них и думал: хорошо, что среди них нет Лиски. Столько переживаний из-за такой… ерунды.       Сам он почти превратился в невидимку. Иргелька только сыпала заданиями — одно за другим: повесить гирлянды из бумажных листьев и букв, вытащить и положить провода, чтобы не путались под ногами, поставить и закрепить задник-декорацию, — и убегала тормошить кого-то еще. В сущности, не так уж плохо: знай себе, работай, не думая ни о чем.       Раск старался не думать. Мысли все равно лезли в голову, как пот в глаза, липкие, беспокойные, но среди этой суеты отмахиваться от них было проще.       Зал заполнялся — детьми, запахами, голосами, эхом. Кто-то медленно, неуклюже, но старательно репетировал речь по листочку; в углу стая малявок раскрашивала друг другу лица желтым и зеленым гримом, им помогала хмурая старшеклассница. За сценой, неровно кружась и шумно шаркая, три девочки повторяли танец первых снежинок — Раск видел его уже столько раз, что узнавал без музыки.       И посреди всего этого крутилась нервная, красная Иргелька, уже переодетая в длинное серебряное платье, но так и не снявшая старые кроссовки. С каждой минутой все более взвинченная.       — Где наш король? У нас вообще есть король?!       — Куда пропали овцы?! Я же говорила про овец, когда распределяли роли! Кто будет мемекать?!       — Гелечка, возьми третью и четвертую принцессу! Там всего двенадцать реплик! — пауза, едва различимое бормотание в общем шуме. — Ну хотя бы третью, ну ты же справишься с третьей? Умничка!       — Раск, принеси венки из подсобки! И лесные костюмы! И косы принцесс! Виня, косу четвертой возьмешь?       Коробка с венками разваливалась; пришлось держать картонные бока, пока Иргелька все перекладывала.       — Невозможно! — простонала она. Выглядела она так, будто вот-вот то ли расплачется, то ли закричит. — Семь ролей просто без актеров, ужас, ужас, ты можешь себе представить? Я же все роли раздавала, все тексты, я же помню, как так вышло? Три ключевых! Пятно, пустота, провал!       Раск промолчал, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Вдруг — как некстати — вспомнились дети в школьном парке. Он ведь так и не убедился…       — Да чего ты орешь, — проворчал Грозыч. — Сама прозевала, кто тебе виноват?       — Сам ты орешь! — рявкнула Иргелька. И тут же поникла, совершенно растерянная, и потерла глаза. — Ну как я могла? Безумие какое-то… Кто короля возьмет? Принцесс можно раскидать, а король? Ужас, ужас, не спектакль, а катастрофа…       — Ну-ну, — Грозыч похлопал ее по руке. — Бывает. Еще час. Бражека возьми. Видел, бегает, балду пинает, у него роль на три слова…       — И память, как у воробья… — вздохнула Иргелька. Жалобно улыбнулась, поднимая глаза. — Ты, Раск, случаем не хочешь сыграть короля?       — Ему мантия по пояс, — Грозыч задумчиво почесал бороду. — И корона мала.       — Я шучу… Что делать? Невозможно, все летит, все… Звук у нас кто настраивал в сентябре? А? Что? Тоже провалы в памяти?       — Я пойду, — сказал Раск. — Гирлянды еще.       Иргелька только махнула рукой.       — Иди уж…       Карабкаясь вверх по длинной стремянке, он хмуро твердил себе: головотяпство это все. Глупость и головотяпство, тут и думать не о чем; Иргелька — рассеянная, суетливая, взбалмошная, нет ничего удивительного в том, что она забыла кому-то отдать роли. Да и видел он этот спектакль — в Лискины пять-шесть лет невозможно было пропустить хоть что-то, где есть принцессы,— там едва запоминаешь только пятую, главную, а остальные для галочки, для массовки, несложно забыть…       Но дурное чувство, будто в легких застрял пузырь воздуха, и не получается ни вдохнуть полной грудью, ни выдохнуть до конца, не оставляло. И все снова поползло, как мокрый картон. То, что пять минут назад казалось нормальным хаосом репетиции, превратилось в дребезжащий, тревожный гвалт, похожий на грохот подъезжающего поезда, гирлянды заскользили в руках, лестница неустойчиво закачалась, и Раск, больно прикусив губу, до отчаяния, до вскипающих на глазах слез злился на себя, что опять поддался этой дряни. Ну почему оно так? Достаточно одной проклятой, гаденькой мысли, одного сомнения, тайно вползшего внутрь — и все. Не избавишься.       Если бы только можно было ничего не чувствовать. Превратиться в холодный камень, избавиться от всех эмоций — и особенно от страха. Горячего, унизительного, не поддающегося контролю, делающего его, Раска, таким слабым и жалким. Он ненавидел себя за страх.       На сцену все-таки вытолкали нового короля — маленького растерянного мальчика, который едва перебирал губами, глядя в бумажку. Иргелька что-то серьезно внушала ему, он кивал, и она раз за разом поправляла сползающую на оттопыренные мальчиковы уши корону.       — Эй, ты! — сдавленно позвал какой-то из старшеклассников Грозыча. Тут же подхватил, удерживая, лестницу — Раск на самом верху от неожиданности пошатнулся.       — Осторожнее!       Светлоглазый, белобрысый, на полголовы ниже, он выглядел едва ли не младше. Зато у этого парня уже были усы — нелепые, как прилепившийся к верхней губе пух, но явно свои.       — Чего? — буркнул Раск, спускаясь.       — Тебя там Каста ищет. — Белобрысый смотрел на него с любопытством. — Не, не дергайся, ее там по ложному пока пустили. Просто предупреждаю.       Раск глянул на него исподлобья, не зная, что сказать. В конце концов кивнул, вытягивая из коробки и сматывая аккуратными кольцами следующую гирлянду.       Парень не уходил. Продолжал глазеть, по-дурацки ухмыляясь.       — Эй, — сказал наконец, — а это правда? Что ты Хухрычихе в зуб дал?       Конец гирлянды зацепился за фальшивые ветки. Раск склонился ниже, выпутывая хрупкие бумажные листья из проволочных колючек.       — Кто сказал? — спросил.       — Да все говорят, — бодро сообщил белобрысый. — Типа, ей какой-то пацан сегодня прям на уроке врезал. Только я не знал, что это ты, а Иргель говорит, поди, скажи, ему эта мымра мстить хочет. Типа пусть валит, пока проходы открыты. Ну я и понял, это ж как дважды два.       Повесив на локоть несколько мотков, Раск взялся обеими руками за лестницу. Посмотрел вверх, прикидывая, куда переставить.       — А в зуб или в глаз? — уточнил парень. — Или… — он выпятил нижнюю челюсть и подставил под нее кулак, — ...так?       Раск угрюмо глянул на него. Шумно подвинул стремянку, царапая и так испещренный царапинами пол, остановился. Белобрысый моргнул. Понял, когда Раск раздраженно кивнул в сторону: мол, сдвинься уже.       — Я те собачка, что ли? — обиделся. — Языка нет сказать нормально?       — Я работаю, — сказал Раск враждебно. — А не треплюсь.       Белобрысый надулся и напоследок обозвал его хмырем. Зато ушел.       Легче, правда, не стало.       Вот она, настоящая проблема, думал Раск, снова взбираясь вверх. Не чужая глупость, забывчивость, что там еще… Не надуманная чушь про якобы пропавших актеров — он это все сам напридумывал, потому что напуган, потому что расклеился, как последний сопляк… Не разваливающийся спектакль; черт с ним, пусть хоть все рухнет, он сделал, что мог, остальное — не его проблемы. Хухрычиха рассказала Касте, а Каста расскажет родителям — может, уже и рассказала, позвонив маме на работу. Наверняка приукрасила, Каста любит так делать: сочувственно квохтать, преувеличивать, говорить, как она обеспокоена и волнуется. Будто кому-то вообще интересно, что она там чувствует.       Раск попытался, как все будет выглядеть в ее изложении, и его передернуло. С нее станется ляпнуть, что он орал или рыдал. Что еще хуже — с родителей, наверное, станется поверить.       Дети на сцене хором затянули песню. Что-то глупенькое, про мечты, сны, волшебство. Раск спустился, переставил лестницу, вытащил из коробки еще пару гирлянд, не сматывая, просто перебросив через плечо. Вскарабкался. Родители и так что-то подозревают. Он же не глухой, слышал, как они шептались, замечал, как они замолкают и прячут глаза, словно сплетничающие девчонки, когда он входит вечером в кухню. У них, конечно, заготовлены правильные слова: стресс, потеря, пубертат, подростковый кризис… Они объяснят себе его чувства — и ему все объяснят, если спросит, и звучать будет умно, хорошо и логично, но никак не поможет. А потом они все равно потащат его к врачу — психологу, или к психиатру, или как его… И вот там…       Он дрогнул и случайно оборвал гирлянду. Уперся рукой в стену, чтобы не упасть. Бумажные листья — красные, оранжевые, желтые — соскользнули с порванной нити, закружили, с шорохом осыпаясь на пол.       — Я словно вижу сны, — звонко пела со сцены девочка в золотой мантии, — о страшном волшебстве из тьмы, а солнце, радость, свет — их больше нет…       Голос у нее был ничего. Надо полагать, на роль пятой принцессы Иргелька поставила лучшую из своих актрис.       Спустившись, Раск присел на корточки и начал собирать рассыпанные листья. Запоздало сообразив, что надо было отцепить оставшийся наверху обрывок, задрал голову. Все гирлянды висели красиво и ровно, и только порванная бросалась в глаза — торчала гнилым зубом, уродливым обрубком. На самом виду.       В точности как мысль, которую он не успел толком додумать.       Психиатр вскроет ему голову. Все, что он, Раск, так мучительно пытается скрыть, все его кошмары, тревоги, стыдные страхи — все вынесут на яркий свет, рассмотрят со всех сторон, оценят. Его чувства препарируют и внимательно изучат, и, может, посмотрят даже глубже, чем он сам осмеливался — и найдут… что-нибудь. Что-то такое в глубине его сердца — гнилое, больное, уродливое, что ночь за ночью возвращает его в тот тихий мертвый дом, а днем пожирает изнутри. Сдавливает, жжется, колет. Он точно не в порядке, в нем что-то сломалось внутри, это глупо отрицать — но и признать почти невыносимо.       Ему с трудом удавалось прятаться от родителей. Но врач-то все поймет — уж наверняка. От специалиста так просто не спрячешься. А потом… об этой червоточине узнают остальные. Все, даже маленькая Лиска, даже Кана — через сплетни, слухи, пересуды, которые неизбежно поползут… А он даже не сможет оправдаться, поговорить, объяснить… Сложно оправдываться из психушки.       — И только в настоящих снах, — старательно выводила маленькая певица, — уходит страх…       Сны. Раск горько усмехнулся. Из его снов страх приходил.       Возможно, мелькнуло в голове, он и заслуживает психушки. Возможно, он настолько сломан, что способен навредить другим, и лучше бы его изолировать. Вся школа твердит, что он стукнул Хухрычиху — имеет ли он право доверять своей памяти?       Имеет?..       Ему показалось, что нос и рот забиты ватой — так тяжело стало дышать. Все окружающее пространство, казалось, съежилось до одной точки — листья на пыльном полу, липнущие к грязным ладоням, и он сам, отвратительный и раздавленный, не чувствующий ничего, кроме боли.       Что он еще мог сделать — и забыть?.. Что может?       — Эй, эй, эй! Ты чего все еще тут?!       Иргелька налетела на него вихрем. Пальцы больно впились в плечо — как когти — и мутный пузырь вокруг лопнул. Раск схватил ртом воздух и заморгал. Свет резал глаза. Совсем рядом грохотала музыка — плохо настроенные колонки превращали мелодию в месиво.       — Но прошлое не изменить, — неслось со сцены — уже в несколько голосов, один из которых отчаянно фальшивил, — не вырвать с корнем память, не погасить…       Иргелька смотрела на него, сидя на корточках рядом. Подол серебряного платья растекался по грязному полу, поблескивая, как лужа в лунном свете.       — Я ж тебе Шуньку посылала, ты чего? Он что, не дошел?! Вот я ему, раздолбаю!.. — Она с неожиданной силой сжала его плечо и тряхнула. — Ты чего? Каста скоро придет, надо уходить!       — Я не… — Раск с трудом разжал губы. — Работа еще. Не все… сделал.       — Да гори оно! Что с тобой? Что случилось? У тебя лицо, как у погорельца!       Раск столкнулся с ней взглядом, внутренне холодея. Она видит.       — Так… — мысли путались. — Гирлянду… порвал.       — Чего?       Она смотрела на него — абсолютно ошарашенно — несколько долгих секунд. Потом, вдруг надув щеки, издала совершенно неприличный звук.       — Пффф, гирлянду!.. Ну даешь! Я-то думала! Да забудь ты об этой гирлянде, ты молодец, ты уже сделал больше всех! — она снова его встряхнула. — Беги! Хотя бы спрячься пока, хоть за сцену, хоть куда! Когда начнется спектакль, я уже не смогу отвлечься, понял? Они сейчас рвут и мечут, мало не покажется. А к вечеру отойдут, будет полегче. Слышишь?       Раск кивнул. Иргелька, сжав его плечо напоследок, встала. Подол заструился водопадом; вместо розовых кроссовок теперь были серебристые туфли.       — Не бойся ничего, — сказала она. — Знаю я этих дур, поорут и отойдут! Ты этого не слышал, но правда. Давай! Бывай!       И рыбкой нырнула куда-то за сцену.       Раск медленно встал. Мышцы ныли, как после судороги.       Он умылся в туалете рядом с мужской раздевалкой. Глядя в зеркало, подумал, что можно бы остаться пока здесь — куда ему сейчас идти? — но в туалет то и дело заглядывала малышня, явно смущаясь его, почти взрослого. Пришлось уйти.       Она нашла его в гардеробе — теперь распахнутом настежь, потому что уроки закончились. Он узнал ее сразу, до того, как увидел или услышал — едва только узкая теплая ладонь легла в его, а щеки коснулось дыхание.       — Она знает, что ты еще в школе, — сказала Кана. — Сбежим?       Он кивнул, не оборачиваясь. Только сжал ее пальцы чуть сильнее.       Солнце затянуло, и небо стало серым, низким, холодным; лужи, едва успевшие растаять, снова покрывались коркой льда. На центральном проспекте рано зажгли витрины.       — Она так орала. — Кана негромко усмехнулась. — Под конец сорвала голос. Никогда ее такой не видела.       Раск, нахохлившись, сунул руки в карманы. Промолчал.       — Обещала, что ты закончишь в колонии для малолетних. — Она слегка то ли задела, то ли толкнула его локтем. Ее руки тоже прятались в карманах куртки — расшитых оранжевой и зеленой вязью абстрактных узоров. — И клялась, что уволится.       — Хорошо бы, — буркнул он. — Давно пора.       Кана прыснула.       — Жаль, что только обещает, да?       — Жаль.       Некоторое время они брели молча. Раск краем глаза видел их отражения в витринах: разноцветная, яркая Кана — ярче обычного, с блестящими глазами и горячим румянцем, — и сутулый, длинный, угрюмый мальчишка рядом. В конце концов он уставился в ноги.       На углу пробренчал трамвай.       — Я слышала… про Грума, — сказала Кана. Как-то виновато. — Мне так жаль.       — Откуда?       — Звонила. Твоя мама взяла. — Она помолчала. — Я переживала, что тебя ни в школе, ни на тренировках… Она объяснила.       — Ясно.       — Надо было прийти. — Кана коснулась его локтя сквозь куртку. — Ты… вообще как?       Он остановился, поймав ее за руку. Она рассеянно наблюдала, как переплетаются их пальцы, потом подняла глаза — темные, длинные, оленьи. До боли красивые.       Какое-то время оба смотрели друг на друга — молча, без улыбки.       — К реке? — сказал Раск.       Кана кивнула.       Дорога изменилась. Знакомый проулок потемнел, выцвел, пропах дымом; под газовыми трубами хрустела замерзшая комьями грязь; запруда обмелела, и улетели утки. Перелесок казался нарисованным черной тушью на старой бумаге — ломаные, кривые, перекрученные линии. Ближе к реке поднялся холодный ветер, и громче, чем Раск привык, шумели помертвевшие, сухие стебли осоки. Мостки продолжали гнить.       Они так и шли, держась за руки — размыкали их, когда требовала тропа, а потом, не сговариваясь, соединяли снова.       Не изменилась река. Она всегда была разнойивсегда одинаковой. Чистый ветер, пахнущий холодом и свободой, плавная серо-зеленая вода, широкое серое небо. Тихий голос волн. Так похоже на сны — и неуловимо иначе.       Без страха.       Они сели на площадке, на холодные, чуть отсыревшие доски, и Кана откинула голову, закрыв глаза. Ее ноздри раздувались.       — Так давно не ходила сюда, — пробормотала она. — А надо было.       — Я последний раз был с тобой, — сознался Раск. Она улыбнулась, по-прежнему подставляя лицо ветру.       — Я тоже.       Оба помолчали. Затем Кана издала что-то вроде "хммм", стащила со спины рюкзак и, деловито в нем покопавшись, извлекла пакет с печеньем. Следом в ее руках возник маленький серебристый термос.       — Остыло, — сказала она, наливая в крышку термоса чай. — И печенье старовато. Но ты ведь будешь?       Раск только сейчас осознал, насколько он голоден. Завтрак он пропустил, а потом было… не до того.       — Ты как всегда, — сказал он, принимая из ее рук крышку с чаем. — С запасами.       — Ты тоже, — рассмеялась она. — Без запасов.       Он легонько ткнул ее локтем, получил такой же тычок в ответ и впился зубами в печенье.       — С едой все лучше, — сообщила Кана с набитым ртом. — Даже вспоминать вопли Ху… нет, погоди. Особенно вспоминать вопли Хухрычихи.       — Я пропустил завтрак. — Раск вытащил еще одно печенье из пакета. — А то, может, смолчал бы, и обошлось бы без воплей.       — Она заслужила!       Он задержал дыхание, потом медленно вдохнул, выдохнул, стараясь подавить внутреннюю дрожь. Порывы ветра пронизывали, казалось, до самых костей.       — Ты знаешь, что именно… я сделал?       — Послал, обозвал. — Кана взглянула на него поверх термоса. — Зачем спрашиваешь? Настолько проголодался, что забыл?       — Просто… сверяю. — Он неловко хмыкнул. — Уже… слухи ходят.       — Ходят. Но я спросила у Ялинки. — Она слизнула крошки с пальцев. — И потом, я же знаю. Ты не стал бы никого бить.       Раск чуть улыбнулся, чувствуя и облегчение, и благодарность.       — Не переживай так, — сказала Кана. — Через три дня все забудут. Даже Каста. А пока… ты для всех герой.       — Я не о школе…       — А что?       Серое небо плыло, отражаясь в реке, и черная полоса леса на другом берегу, казалось, плыла тоже.       — Родители, — ответил Раск.       — А они что? Они же у тебя нормальные. — Кана помолчала, задумчиво глядя туда же, куда и он. — Расскажи им, какая она. Какая на самом деле. Может, поймут?       Он пожал плечами.       — Может.       Кана с минуту молчала, думая о чем-то своем. Начала натирать рукавом бок термоса, слишком сильно накренила, чуть не пролила чай, ойкнула. Опять притихла, прижав термос к животу.       — Я тут как-то пару дней сидела дома, — начала она. Раск слушал, искоса посматривая на нее, царапая ногтем шершавую доску. — Бабуле совсем плохо было, вот и… Потом сказала Хухрычихе, а она меня высмеяла. Будто я прогульщица, все придумала… Выставила все так… как помоями облила. — Кана заметно поежилась, обхватив себя руками. — Фу. Вспомнить гадко. Тетя Иса ей потом позвонила, объяснила… и знаешь, что?       — Что?       По тому, как Кана вздернула подбородок, и так было ясно: ничего хорошего.       — Только хуже стало, — свирепо сказала она. — Еще неделю говорила со мной… через губу.       — Вот же… гадина.       — Именно. — Она разломила последнее печенье и, не глядя, протянула ему половинку. — Я сама… как вмазала бы ей. Жаль, не решилась.       Помолчали. С набережной донеслась музыка — что-то простое и ритмичное; несколько секунд звуки трепетали, качались, крутились, как ленты на ветру, а потом стихли. Снова осталась только река.       Волны слабо бодали сваи.       — Что с бабушкой? — спросил Раск тихо.       — Болеет, — сказала Кана. — Все плохо.       — Давно?..       Там, где должно было быть солнце, небо казалось жемчужным.       — Ну… У нее что-то с почками, и еще диабет… — Кана кусала губы, словно раздумывая, продолжать ли. — Раньше… она ложилась на неделю в больницу, ей делали… процедуры, становилось лучше. А сейчас… Иса даже через знакомых пыталась пробиться. Никак.       — Почему?       — Не знаю. — Она коротко улыбнулась, и у Раска кольнуло в груди от этой нервозной улыбки. — Нет мест, нет рук, еще чего-то нет… В частные вообще не попадешь, все закрыто. Бабуля шутит: как в войну. Шутит еще… А Иса плачет.       Раск молчал, пристыженный. Подумать только, он и не замечал — под самым носом… Кана всегда была такая беззаботная, жизнерадостная, живая. А он сосредоточился на своих кошмарах и своих горестях, будто вообще ничего другого на свете нет…       Она вдруг горько рассмеялась — и ткнулась ему в плечо лбом.       — Не могу, она такая сейчас… — сказала жалобно. — Знаешь, вроде нормальная, ясная, а потом раз — и ничего не соображает. Смотрит в стену, меня едва узнает. Злится… А потом снова все хорошо. А я думаю: вдруг это последний раз?..       Он не придумал ничего лучше, чем приобнять ее одной рукой. А через пару секунд, оставив крышку термоса на почернелых досках, — обнять обеими.       Так было уютнее. И теплее. Между ними не гулял ветер.       — Совсем раскисла, — пробормотала Кана ему в шею. — Я нюня.       — Кому ты говоришь, — усмехнулся он. — Я весь день только и делал, что… кис.       Она шевельнулась, и он отпустил ее. Она чуть подвинулась, взяв термос, но их плечи и локти все еще соприкасались.       — Ты? — спросила она. — Нет. Просто Хухрычиха… — Кана пошевелила пальцами в воздухе, — наслала на тебя заклятие. Это пройдет.       Раск рассеянно улыбнулся, подставив ей крышку, чтобы она подлила еще чаю. Чай этот был совсем ледяной, слабый, горький, с привкусом бумажного пакетика — в любое другое время ужасный. Не сейчас.       Ветер крепчал. Площадка, на которой они сидели, чуть заметно вздрагивала под напором поднимающихся волн, небо начинало мутнеть, обугливаться по краям, и Раск подумал, что надо бы убраться до заката, иначе они замерзнут до полусмерти — а потом, чего доброго, кто-нибудь еще оступится в темноте на гнилых мостках, упадет в воду. Но, как и в прошлый раз, словно примерз к месту и не мог заставить себя отмереть.       Остановить бы время.       — Иногда хочется… уметь менять прошлое, — сказала Кана. — Как пятая.       — Кто? — не понял Раск.       — Пятая принцесса. Ну, в пьесе, — Кана взглянула на него, выразительно подняв брови. — Ты ведь тоже сто раз видел? Пятая меняет память своих глупых сестер, отменяет злодейку, как будто той не было вовсе, и все, что они там натворили, исправляется, будто вообще ничего не было… Мы с тобой уходили, они еще орали эту песенку…       Она воздела руки и начала декламировать тонким голоском: "Ах, тучи разошлись, прекрасный мир лежит передо мной…". Раск смотрел на нее во все глаза, и на втором куплете Кана сбилась. Ткнула его кулаком в плечо.       — Ну что за взгляд! — рассмеялась она. — Настолько плохо?       — Нет. — Он криво улыбнулся. — Сносно.       Плечу достался еще один тычок.       — Я отменила бы болезнь бабушки, — сказала Кана. — И… вернула бы маму. А ты?..       — Кое-что. — Он разминал замерзшие руки. — Разное.       — Грума. — Она не спрашивала.       — Его… тоже.       — Тоже?..       Он не ответил. Чуть подавшись вперед, заглянул под мостки. Река под ними темнела, как густые чернила, но в ней не было ничего жуткого или тревожного — просто речная вода, покачивающая на поверхности мелкий мусор. Ее вязкий, медленный плеск наполнял спокойствием, смягчал что-то в груди, как течение обтачивает камни. А может, он просто так устал, замерз и проголодался, что сознание уже барахлило.       Что бы там ни было… Пусть.       Поймав ускользающую мысль, Раск сунул руку в карман рюкзака, пошарил там. Кана скосила на него полные любопытства глаза.       — Ох, ты не выкинул? — удивилась она, когда он показал ей браслет с круглым камешком.       — Конечно, нет. — Он задрал рукав куртки и приложил браслет к запястью. — Завяжешь?       Браслет, тяжелый, приятно грубый, непривычно холодил кожу. У Каны зуб на зуб не попадал — Раск чувствовал, как она дрожит, непослушными руками затягивая узелки. А потом не сразу отпустила его запястье, то ли любуясь своей работой, то ли делая вид, что любуется. Ее пальцы были как льдинки.       Кружилась и болела голова. Все-таки он правда жутко устал.       — С другой стороны, — пробормотала Кана, не поднимая глаз, — наверное, это ужасно одиноко. Быть единственным, кто помнит… как все было. По-настоящему.       Раск медленно, прерывисто выдохнул. Она видит. Понимает. Сама не знает, насколько — и его радость от этого была слабой, какой-то простывшей, но все же была. Хоть что-то живое за весь проклятый день.       — Я… — начал он нерешительно. — Есть одна вещь, которую…       Замолчал. Кана смотрела ему прямо в глаза, в ее золотисто-карих глазах отражалось медленно розовеющее небо, и все слова так глупо испарились, что язык прилип к небу.       Нет. Не сейчас. Надо подумать. Подготовиться.       — Что? — спросила она.       Раск встал, с трудом разогнув ноги, и, перехватив ее за запястье, потянул вверх. Доски под ногами натужно заскрипели.       — Я… потом расскажу. Правда. — Ну нет, — запротестовала она. — Так нечестно. Что ты хотел рассказать?       Ветер, колючий и злой, заставлял ежиться и дрожать уже их обоих.       — Завтра, — пообещал Раск. — Где-нибудь… в тепле.       Кана морщила нос и щурилась, как собака, которая принюхивается к воздуху. Потом, вытянув руку, вдруг нахлобучила капюшон ему на голову.       — Ладно. Догоняй!       — Эй! — он скинул капюшон обратно. — Осторожнее!       — Осторожна, как лошадь на коньках!       Впрочем, скользких мостков Кана и правда береглась.       — В тепле — это разумно, — сказала она, обходя пролом. Раск брел следом. — Не могу не признать. Мы умрем, если пробудем здесь еще минуту.       — Вмерзнем в лед, — согласился он, глядя ей в спину.       — Нас найдут археологи. — Она перешагнула через две подозрительных доски, балансируя руками. — Что они подумают? Глупые детишки!       — Твоя шапка поставит их в тупик, — сказал Раск. Кана обернулась, улыбаясь и хмурясь одновременно, и он пояснил: — Из-за ушей.       — Твоя куртка тоже, — она снова повернулась спиной, перескочила на тропу и пошла вперед.       — Что не так с курткой?! — Раск обогнал ее в два прыжка и заглянул в лицо.       — "Потом расскажу", — передразнила она. И показала язык.       Раск поймал ее за руку и притянул, обняв за плечи. Она только смеялась. Удивительно, как вдруг это стало естественно и просто — обняться, пока их прячет осока, а обрыв закрывает от речного ветра.       Завтра. Он расскажет ей завтра. И будет не так одиноко.       Она поймет.