На удачу

Фенг Мин не верит в удачу. Она верит в расчёт. В чёткий, беспристрастный, правильный расчёт. Удача — вторичное; удача — для тех игроков, кого захватывает азарт, кто не может сопротивляться взволнованному бурлению крови, кто идёт на на риск лишь ради риска. Фенг Мин не такая. Она целеустремлённая, расчётливая и умная — может, и не великий гений, но точно умнее, чем кажется на первый взгляд. Она легко справляется с любыми трудностями на своём пути, потому что знает, как нужно играть. Знает, как прийти к победе, даже если всё идёт наперекосяк. И Фенг Мин, великолепная Сияющая Львица, ничего не боится. Ну, может, совсем немного. Совсем немного — после двух десятков смертей подряд. Фенг Мин сильная, но она устала, очень устала. Бороться с растущим чувством безнадёжности теперь выше её сил. И она неумолимо тонет, захлёбываясь этой горечью. Кошмар наяву. В ответ на лёгкие подколы по поводу того, что она опять проиграла, опять умерла на Испытании, Мин всё чаще просто мрачно смотрит исподлобья и молчит, чем привычно легко огрызается. Она ловит на себе сочувствующие взгляды других обитателей лагеря, но у неё не осталось сил беситься и кричать, чтобы её оставили в покое. Она сама делает всё для этого — бродит по лесу в одиночестве или сидит у Костра и не слишком хорошо притворяется, что спит. Конечно, другие Выжившие изо всех сил пытаются её поддержать. Нея дарит свой лучший фонарик с мощными батарейками, Кейт оставляет любимое кантри и переходит на меланхоличные мелодии, Хонас отдаёт свой самый тёплый плед, даже Адам, с которым Мин вечно цапается, перестаёт журить её за каждую наглую выходку. И остальные тоже очень, очень стараются сделать всё, чтобы она почувствовала себя лучше. Ничего из этого не помогает. Мин всё глубже и глубже погружается в пучину холодной отстранённости. Это слишком сильно напоминает ей жизнь до этого кошмара, которую она так легко пустила под откос. Разъедающее чувство одиночества. Горечь и пустота внутри. Ощущение разверзнувшейся впереди пропасти, в которую она вот-вот полетит. Её тошнит от этого. А ещё есть Микаэла. Микаэла всегда рядом. Она ласково улыбается и неловко хлопает её по плечу. В её глазах — забота пополам с печалью. До того, как Мин оказалась в этом набирающем силу водовороте неудач, там было только первое. Они довольно легко сошлись, учитывая, что Мин имела привычку («дурную привычку, » — со вздохом повторял Дуайт) держаться особняком и не стремилась к сотрудничеству. Но Микаэле было всё равно. Она просто следовала своим принципам: как и всегда. Первая начала разговор, первая протянула ладонь для рукопожатия, первая наклонилась, чтобы обнять. И в миг окутала облаком огненно-рыжих волос с терпким ароматом трав. Вообще-то в этом нет ничего особенного. Мэг блистает шевелюрой похожего цвета, а от Клодетт всегда пахнет точно так же, но для Мин они и вполовину не так притягательны, как Микаэла. И Мин делает всё, чтобы выглядеть милой. Она прикрывает Микаэлу на Испытаниях чаще, чем кого-либо ещё, потому что та — новенькая и ей нужна поддержка; дарит батарейки и бинты; старается не вступать в бессмысленные споры с другими Выжившими и не браниться сверх меры; чёрт, она даже изо всех сил сдерживает при себе все язвительные комментарии (и игнорирует слишком понимающий взгляд Зарины). Мин обращается к Микаэле не иначе как «эй, Ведьма», и та неизменно весело щурится в ответ. У Костра они сидят на одном бревне, едва соприкасаясь плечами, и Мин чувствует себя умиротворённой, как никогда. И она готова слушать потрясающие истории Микаэлы, даже будучи полностью вымотанной, потому что у этой рыжей катастрофы, довольно неловкой в повседневном общении, есть талант завораживать своих слушателей, подчиняя себе всё их внимание. В конце концов, именно Мин становится первым Выжившим, которому Микаэла гадает по руке, и теперь она точно знает, что в будущем её ждут «сбывшиеся мечты, море удачи и победы на личном фронте». Выслушив предсказание, Мин абсолютно по-идиотски улыбается. Какой позор. Но, чëрт, её вполне можно понять. Ведь Микаэла красивая. Её кудрявые волосы рассыпаются по плечам, дрожат и подпрыгивают при каждом движении, как пружинки, — очаровательно и завораживающе. По высоким скулам разбросаны веснушки, складывающиеся в причудливые созвездия. У Микаэлы светлое лицо с выразительной мимикой, на котором они особенно выделяются, и когда она улыбается, на её щеках появляются ямочки. У неё приятный мелодичный голос, которым она умело играет, когда зачитывает свои рассказы, а смеётся она так заразительно, что не улыбнуться в ответ невозможно. Микаэла симпатичная, доброжелательная, сочувствующая, милая, и, конечно, она нравится людям. В отличии от язвительной упрямой Мин. Очевидно. Тем не менее, с ней Микаэла всегда готова поболтать о всякой ерунде даже в особо хреновые часы, и Мин с радостью поддерживает разговор, надеясь, что при этом она не выглядит слишком уж счастливой. В конце концов, у неё есть репутация. Но в какой-то момент, да, начинается этот кошмар. Мин умирает снова и снова, и у неё остаётся всё меньше и меньше сил на поддержание связей с другими людьми. И в один момент окончательно становится ясным то, что всё летит к чёрту. Они все сидят у Костра, устало зевая и негромко переговариваясь, когда Микаэла поднимается со своего места, сжимая в руках слегка мятые листки со своим новым рассказом, застенчиво улыбается и смотрит прямо на Мин. Остальные этого не замечают: они уже предвкушающе ëрзают, готовясь слушать. — Это история о девочке… — начинает Микаэла, и Мин будто бы уже слышит пустые бессмысленные слова о том, что если немного постараться, всё непременно наладится. Она вскакивает со своего места и быстрым шагом уходит в лес. Ей в спину летят просьбы вернуться и послушать, но она просто не может. Мин бродит вдали от Костра очень, очень долго. Она не плачет, но глаза жжёт, а горло сводит до боли. Микаэла не заслужила этого. Её рассказы потрясающе, но они не способны именить реальность. Ту реальность, в которой Мин раз за разом возвращается к Костру с сосущей пустотой внутри, потому что её вновь выпили до капли. Силы иссякли; она больше не может стоять на краю. Мин закрывает глаза, и падает в пропасть.

*_*_*_*_*

Зов Сущности похож на заведомо проигрышную игру в перетягивание каната. Что-то внутри тебя напрягается и начинает дрожать, и ты слышишь лёгкий шёпот тысячи голосов, который постепенно становится всё громче и громче, а потом словно бы из ниоткуда на тебя накатывает Туман, и вот ты уже на поле для Испытаний. Их не бросает туда сразу, поэтому всегда есть немного времени, чтобы собраться с мыслями, взять с собой что-нибудь полезное и смириться с мыслью, что скоро будет больно. Обычно Выжившие в избранной четвёрке подбадривают друг друга, стараясь как можно более искренно улыбаться, и обсуждают возможные тактики, пока остальные желают им удачи. Но в этот раз, когда со своих мест разом поднимаются Мэг, Кейт, Джейн и, конечно, блядь, Мин — повисает напряжённое молчание. Все пялятся на неё с искренним сочувствием на лицах, и она поджимает губы. Они молчат, и это очень хорошо, потому что Мин готова наорать матом на любого, кто попытается сказать ей какое-нибудь дерьмо типа «всё будет хорошо». Нихера не будет. — Я возьму фонарик, — говорит она тоном, не терпящим возражений. — Аптечка будет полезнее, — тихо предлагает Клодетт, тронув её за локоть. Мин отшатывается от неё, кривится и показывает средний палец. Она отчаянно хочет, чтобы та начала с ней препираться. Это хотя бы ненадолго отвлечёт её от мыслей об очередном приближающемся поражении. Но Клодетт совсем не такая, Клодетт всегда остаётся тихой и спокойной, и она только смотрит печально и совсем не огорчённо, повторяя: — Аптечка будет полезнее, Мин. — Отвали, — хрипит та в ответ, отворачивается и уходит в лес к своему маленькому убежищу. Спину жжёт хмурыми взглядами. Конечно, ей не стоило обижать Клодетт, та ведь просто пыталась помочь, но единственное, что она сейчас может сделать: выплеснуть остатки ярости, порождённой отчаянием. Пропасть чертовски глубока. Потом Мин сидит в своей палатке и тщетно пытается унять дрожь во всём теле. Закусив губу, она откладывает фонарик в сторону и берёт небольшую аптечку. Закрывает глаза и наощупь перебирает предметы в ней. Крепко стискивает в кулаке свëрнутый в рулон бинт. Пальцы дрожат. Очень плохо. Где-то совсем рядом шелестит трава, и кто-то припонимает тяжёлую ткань палатки. — Мин? — тихо зовёт её Микаэла. — Уйди. Просто уйди. Мин открывает глаза и начинает суматошно запихивать в аптечку всё, что под руку попадётся. Только бы не выдать свой страх. Только не сейчас, когда Микаэла сверлит её внимательным взглядом. — Это история о девочке, которую однажды сбил поезд. Мин кривит губы и издаёт короткий хриплый смешок. Значит, вот что она пропустила. Историю о катастрофе поистине вселенского масштаба. О несчастном случае. Об одном большом невезении. Прямо как у неё. Превосходный способ поддержать. — Но всё закончилось хорошо, верно? Шуршит ткань палатки, и Микаэла неожиданно садится рядом, сложив ноги по-турецки и опустив ладони на свои острые коленки. От неё всё так же приятно пахнет чем-то горько-сладким. Мин внезапно кажется, что пропасть не так уж глубока. Она неловко наклоняется в сторону, соприкасаясь с Микаэлой плечами. Та почему-то морщится, но не пытается отстраниться. — Вообще-то нет, — признаётся она, и лишь секунду спустя Мин понимает, что это относится к девочке из рассказа. — Её несколько минут тащило по рельсам. Поезд буквально разорвал её на куски. Но девочка выжила. Хотя боль, которую она испытала, нельзя передать словами. А потом учёные сделали для неё новое стальное тело. И девочка спрыгнула с утёса в море и моментально пошла ко дну. Всё из-за того, что она не могла жить дальше, не имея ни единого шанса вновь ощутить тепло солнца на своём лице, понюхать цветы, пробежаться босиком по мягкой траве. После поезда она стала тенью прежней себя и не смогла этого вынести. И Мин внезапно чувствует, как на неё накатывает волна облегчения. Конечно, Микаэла не будет ей врать о том, что всё в порядке, когда всё не в порядке. Теперь руки дрожат чуть меньше. — Хорошая история, — говорит она. Микаэла качает головой. — Это не конец, — негромко замечает она. — У этой девочки был брат, который попросил у тех учёных сделать ему такое же тело. И потом он тоже бросился в море и утонул. Не хотел оставлять свою сестру одну. Даже на том свете. Мин осторожно укладывает ровными рядами всё, что в спешке запихала в аптечку. Потом будет легче найти необходимое. — Для того, чтобы умереть, ему не обязательно было иметь железное тело, — замечает она. — Конечно, — Микаэла задумчиво стучит пальцами по своим коленям. — Но он хотел чувствовать то, что чувствовала она. Понять её. Простить её. Принять её. — Похоронить её, — криво ухмыляется Мин. Она пытается закрыть аптечку, но та набита под завязку, и замочек никак не защёлкивается. Приглушённо бранясь сквозь плотно сжатые зубы, она снова и снова хлопает створками. Боже, Испытание уже так близко. Пропасть снова разрастается. Микаэла шумно вздыхает ей в ухо. — Ну-у-у, это он уже сделал, — с лёгким смешком замечает она. Мин коротко кивает, и Микаэла внезапно легонько толкает её плечом. — Ты справишься с этим. — Ну да, — жёстко отвечает Мин, отчаянно борясь с замочком аптечки: пальцы у неё всё ещё дрожат. Она на секунду поднимает взгляд и замирает. Микаэла спокойно смотрит прямо на неё и не улыбается. — Ты справишься с этим, — повторяет она, и в её голосе звенит такая уверенность, что у Мин сразу пропадает всякое желание огрызаться. — Я знаю, — переведя дыхание, отвечает она. Замочек наконец поддаётся, аптечка закрывается. Мин пытается незаметно вытереть о штаны вспотевшие ладони, но ей это не удаётся. Микаэла опускает взгляд точно на неё руки, но вместо ожидаемых слов о том, что тут нечего бояться, она говорит: — Это хорошо. Будет тяжело, очень тяжело, но в этот раз ты точно выживешь. Мин криво улыбается, вытаскивает из кучи хлама монету и сжимает её в кулаке. Обеспечить себя и других возможностью раздобыть больше полезных вещей на Испытании — не самая плохая мысль. — Ты предсказываешь? — Да. И ты знаешь, что я никогда не ошибаюсь, — заявляет Микаэла. — Ты была рождена для того, чтобы побеждать. Я знаю это, да все знают. Ты всегда побеждала. Поэтому ты сделаешь это снова. Они обе знают, что абсолютно всё, что она сказала, — не совсем правда, но молчат об этом. Вновь низко опустив голову, Мин подбрасывает на ладони крупную потёртую монету, откровенно пользуясь тем, что волосы скрывают её лицо. Она точно не выживет. Она слишком устала от всего этого дерьма. Мысли об этом только приближают истерику, но ей нужно держаться. Боже, если она разрыдается перед Микаэлой, это будет катастрофа. — Эй. Микаэла резко хватает её за запястье и прежде, чем Мин успевает возмутиться, горячие губы невесомо касаются её скулы. Твою мать, что? — На удачу, — разжимая пальцы, спокойно говорит Микаэла, но её щëки тут же становятся одного цвета с волосами. — А… Ага, — Мин нервно сглатывает комок в горле — какого хера только что произошло?! — и кивает ей. — Спасибо. Я… Я чувствую себя лучше. В глазах Микаэлы вспыхивают маленькие тёплые огоньки, она тихо и нерешительно улыбается и даже открывает рот, но не успевает ответить. Туман накатывает, словно цунами, и на несколько долгих мгновений Мин растворяется в нём, а затем перед ней открывается знакомый унылый пейзаж Ормонда. И пускай еë кроссовки моментально тонут в сугробе, а ледяной ветер злобно швыряет в лицо горсть снега, она правда чувствует себя лучше.