Хиганбана

      Отец твердил мне в детстве, что женщины похожи на цветы. Они такие же прекрасные и хрупкие, покоряют таинственной свежестью, очаровывают ароматом, завораживают красотой — словно падающие лепестки сакуры. Отец учил меня, что данную природой слабость можно обратить силой. Он говорил: пусть ты и похожа на цветок — это всего лишь оболочка. Укрепляй свои корни. Хитрость — смертельное оружие. Мужчины падки на внешность, хоть она и обманчива. Ты сможешь одурачить всех невинной улыбкой, если твои корни пропитаются ядом. Стань хиганбана в обличие красной камелии. Слова отца врезались в память, словно узоры татуировок на спинах якудза.              Маленькая токсичная капелька проникла под кожу.              Только вот Отец не смог предугадать — мне было суждено полюбить мужчину с совершенно другими вкусами.              Я дочь кумитё. Я родная кровь главы якудза. Я его личный цветок — украшение большой криминальной семьи. Сестра для многочисленных братьев, сокровище, что им приказано беречь. И меня берегли. Бесконечные мужчины в черных костюмах охраняли сопящего младенца, маленькую девочку, юную девушку — теперь уже молодую женщину. Женщину, которая под покровом ночи сама надевает мужской костюм и источает власть.       

***

      Я знала, какие сигареты он курит. Видела, какими стараниями он поднимает свой статус, в конце концов — знала кого он любит, а главное, мне довелось узнать его настоящего.              Мое сердце расчертила трещина еще тогда, когда я подглядела за сакадзуки-гото. Мой отец и он сидели в гостиной на татами и распивали саке — в тот момент у меня появился еще один брат. И вот простой новообращенный кобун стал сайко-комон. Сейчас Рэн — правая рука моего отца. Мне уже не десять, я не слежу тайком за церемонией. Рэн не желторотый новичок, ему не двадцать, и мой Отец, рано достигший высот в мире якудза, теперь не тридцатилетний кумите, которого мечтали свергнуть враги. Время скоротечно. Прошло десять лет. Мудрость членов клана крепла, равно так же, как прибавлялись годы. Но враги все равно продолжают скалить клыки. Реальность якудза жестока — мы все пленники клятв, данных на крови.              В прозрачной воде плавали золотистые карпы. Я ощущала свою схожесть с ними. Для меня тоже не существовало другой жизни. Мою судьбу предрешили небеса, аквариум выдули из прозрачного стекла традиции. Если я вдруг я сойду с начертанного пути — задохнусь, словно карпы в пруду без воды. Высохну, как забытая дождями почва. Зачахну, будто срезанная роза — болезненно, одиноко, напрасно.              Рэн разговаривал с Отцом. Он почти всегда находился рядом. Ангел-хранитель. Шкатулка с секретами. Достойный сын. Желанный брат. Я слонялась немного поодаль, иногда метала любопытные взгляды на двоих, что-то монотонно обсуждающих под ветвистой сливой, и снова надевала маску безразличия — я научилась умело скрывать чувства.              Я достаточно проворно собирала яд в своих корнях.              Маску на моем лице разрисовала искусная мастерица. Ложь. Меня и Рэна окружала ложь. Самый страшный блеф на свете — каждый обманывал самого себя. Я могу сказать отцу спасибо за две вещи: первая — через пески времени мои лепестки души все больше походили на острые завитки хиганбана, вторая — он никогда не разлучал меня с Рэном. Позволил нам расти вместе, словно настоящим брату и сестре. Жаль только, привязанность, которую я испытывала, была далека от родственной.              Я знала, что Рэн не любил меня. От моих наблюдательных глаз не скрылась горькая правда — Рэн хранил в сердце любовь к моему Отцу. Печальная история, однако же такова судьба. Я понимала — Рэн никогда не станет моим, но нашла способ владеть им, пусть и на короткое время. Отец, стала ли я достаточно ядовитым цветком?              Подол кимоно подметал каменные плиты, пока я шла к сливе, чтобы разрушить уединение двоих. Тропинка, вымощенная гранитом, казалась слишком длинной, скорее всего, от моего нетерпения. Я приблизилась к Отцу и Рэну, словно тень. Я и была тенью. Тенью своего отца. Моя поступь тиха — шаги тигриных лап. Движения плавны — танец огненного дракона. Я наблюдала украдкой, будто хищник на охоте. Хищник, что попался в капкан. Якудза не должны иметь слабостей. Любовь — это слабость. Прости, Отец! Я допустила ошибку. Рэн тоже — и я знала болезненную горечь его ошибки. Я сделала осечку Рэна своим оружием.              По тонким щиколоткам струился яд.              Как только двое обернулись, заметив мое присутствие, с улыбкой склонила голову. Следовать этикету — своеобразный залог успеха. Продолжила ласково улыбаться отцу, обращаясь к нему:              — Отец, можно я украду Рэна на минуту? — робкая просьба музыкой сямисэна отозвалась ответным теплом на лице Отца.              — Конечно, Ханако! Мы уже успели все обсудить! Можешь быть свободен, Рэн! — Отец хлопнул его по плечу, на что Рэн почтительно поклонился и благородно отчеканил:              — Прошу меня простить, Сейбу-сан!              Отец только широко развел руками и жестом показал нам — мол, можете уже идти. Скорбно. По-настоящему уйти никто из нас не мог. Мы навсегда останемся рабами невидимых и прочных уз.              — Сегодня. В полночь, — легкое прикосновение до теплой руки скрыл объемный рукав кимоно, — буду ждать в чайном домике.              — Хорошо, — он ответил полушепотом, ни один мускул на лице не дрогнул — непроницаемый Рэн.              Я благодарила судьбу за место, в котором выросла — будто огромный лабиринт. Синдэн-дзукури. Я и Рэн легко могли скрыться в одной из комнат поместья, подобно интимному соприкосновению рук под расшитым золотой нитью шелком кимоно. Особенно под покровом ночи — потерянные и нелюбимые теми, кем отчаянно желали.       

***

      Яркие бутоны и соцветия на дорогом шелке сменил глубокий черный. Мужской пиджак добавил объема плечам — я переоделась в обличие власти. Иссиня-черные волосы скручены в тугой низкий пучок, макияж смыт, тонкие запястья закрыты белым хлопком рубашки — я перевоплотилась в одного из своих многочисленных братьев. Ложь. Я играла роль Отца.              Ночные встречи с Рэном длились с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Тогда я открыла занавес. Рассказала, что знаю о его любви к Отцу, знаю, что он чувствует вину, знаю, что он терпит душевную боль — и я тоже терпела. Я пообещала помочь Рэну, а он умолял меня наказать его — и я наказывала. Кто из нас страдал больше? Этого мне не было неизвестно. Я тешилась уверенностью лишь в одном: сегодня он будет только со мной. Только в эти горькие мгновенья у меня была над ним власть. Пускай и мимолетная.              Ровно в полночь появлялся Рэн — пунктуальный до безобразия. Я сидела за ширмой в ожидании его, на коленях лежала плеть, а глазах стояли слезы — то ли от счастья, то ли от безысходности.              — Ханако, — хриплый голос шипел фитилем свечи.              — Ты же и так знаешь, что я здесь, — я отвечала с насмешкой сквозь духоту печали.              — Мне не мешает это, позвать тебя по имени.              — Зови, сколько хочешь. Жаль, оно никогда не прозвучит из твоих устах точно так же, как звучит имя моего Отца, — я вздыхала и с силой сжимала плеть, ногти впивались в ладонь.              — Прости, — я угадывала — Рэн опустил глаза, слишком хорошо изучила его привычки, даже не глядя в любимое лицо без труда могла прочитать, как Рэн себя поведет.              — Ни к чему просить прощения! — отмахивалась от извинений, пусть и искренних. — Ты и я здесь не для этого. Пришло время тебе получить наказание! Раздевайся!              Вот такими были наши встречи — я истязала его, а он истязал меня. Разница в том, что мне приходилось причинять ему физическую боль, а мне доставалась все та же душевная. Я сама выбрала данный путь — не стоит сожалений.              Вместо раскаяния яд циркулировал в венах.              Мой выход. Шаг за шагом — до мучительного медленно я приближалась к Рэну. Он не шевелился, полностью обнаженный. Кожа покрывалась мурашками, но Рэна пробирал озноб не от холода — обдавало морозом предвкушение ударов. Жажда пытки. Жажда наслаждения. Через муки от моих рук Рэн искуплял свою мнимую вину.              Я добровольно стала палачом.              Тяжелое дыхание ласкало уши, воздух между нами накалялся. Мы впускали кислород в легкие не в унисон — беда безответной любви. Впрочем, одна я видела настоящего Рэна. Малое, но утешение. Он открылся передо мной, показал слабости, а я научилась удовлетворять его сокровенные, постыдные желания. Усмирять похоть. Заполнять пропасть от него до Отца. Сайко-комон. Звучит гордо. Правая рука кумитё. Беда заключалась в том, что он никогда не смог бы занять место слева — в груди главы якудза. Как и я не могла засесть глубоко в мыслях Рэна. Мне позволяли лишь отравлять их своей запретной страстью.              Костюм более не скрывал тело Рэна, а мое скрывал. Сейчас я не женщина, я — мужчина.              Рэн ни разу не видел меня без одежды, не цеплялся глазами за красную камелию, переходящую в паучью лилию на пояснице — я же запомнила рисунки из бесконечных лотосов на его спине наизусть. Рэн не догадывался, что я ядовита. Так сложилось — я знала его настоящего, а он меня нет.              Умело отыгрывая спектакль, я проникала в него подобно отраве — не специально. Возможно, я невольно мстила за разбитое сердце. Отец хорошо меня обучил. В детстве я слушала его с открытым ртом. Рэн уже в те дни бросал на него взгляды, полные нежности с примесью желания.              Женщина не должна быть настолько глупой, но тогда я еще и не была женщиной. Во мне еще не скопилось достаточно яда.              Рэна возбуждала боль. Меня будоражила власть над ним. Я оставляла на нем ожоги, испещряла сеткой ссадин, била по щекам, унижала, имела — наказывала за неправильную любовь.              Меня сковывала двуличная участь. Насколько позволяло время, я оставалась заменой. Насколько позволяла ночь, я становилась близкой. Насколько сладкие пытки растягивали мгновения, коль долго выдерживал бичевания Рэн — мы оставались вместе. До того момента, как на татами проливалась кровь и сперма — мы оставались вместе. Садомазохизм через двойное одиночество протянул от мизинца к мизинцу алую нить, связал судьбы, но обделил взаимностью. Выход: юбицумэ. Но никто не виноват. Глупо было бы отрубать фаланги. Японское смирение позволяло нам покорно склонять головы, раскрывая объятия для обоюдных увечий. Лучше бы Рэн не становился якудза, лучше бы я его не встретила. Лучше бы он не стал сыном моему отцу.              Поздно. Необратимо. Убийственно.              Я и Рэн в очередной раз остались наедине друг с другом в чайном домике. Один на один с секретами. Глаза в глаза с безответной любовью.              — Тебе все еще снятся кошмары? — тихо спросила я, обходя Рэна со всех сторон.              — Да.              — И в них ты опять не успеваешь прикрыть собой Отца?              — Появилась новая деталь, — он ответил спокойно, стараясь не выдать волнения.              — Какая? — я застыла перед ним, холодно вцепилась колким взглядом в лицо.              — Теперь я вижу стрелка, — он не опускал веки, не прятался за ресницами, смотрел в упор.              — Кто он?              — Она, — Рэн обреченно ухмыльнулся.              Я вопросительно вскинула бровь в ожидании.              — Стрелок — это ты, Ханако! — голос звучал уверенно и дерзко, а в зрачках бегал ужас.              — Абсурдно! Я люблю своего Отца! Это всего лишь глупый морок, — я пробежалась пальцами по концам плети.              — Но ты и меня любишь, — после этих слов он все же опустил глаза в пол.              — Я еще не обезумела от любви настолько. Я смирилась с посланным мне кошмаром. Смирилась с судьбой. Мой ад — ты, Рэн, — я прошептала признание на ухо.              — Пусть так, однако я вижу свой кошмар.              Мурашки на теле Рэна стали более четкими. Волосы на руках встали дыбом. Рэн был полностью готов принять наказание, но мне казалось его возбуждение недостаточным. Я процедила сквозь зубы:              — Я люблю тебя, Рэн. Пусть это тоже станет твоим кошмаром.              Первый удар плетью пришелся на выступающую горным хребтом ключицу. Рен поджал губы. Второй опустился на крепкую спину. Сегодня я била с особой яростью, пытаясь выплеснуть все разочарование на тело Рэна.              Я кружилась вокруг, словно гейша в утонченном танце, но взамен элегантных движений веером сыпались удары плетью. Я остановилась только тогда, когда по белым лотосам потекли алые струйки крови.              — Тебе лучше, Рэн? Я помогаю отпустить твои грехи? Помогаю скрыть твои похотливые чувства, тварь? — я с жестокостью тянула вниз смольные волосы на затылке, запрокидывая голову Рэна, злобно шипела куда-то в шею, пока сдерживала слезы в уголках глаз.              — Ханако, Ханако… — он повторял мое имя, как в бреду.              — Знаю! Тебе мало! Терпи, сволочь! На колени! — я отдала приказ.              Отец, если бы ты сейчас видел меня, гордился бы мной?              Отца здесь не было. Только мне доставалось это скоротечное время наедине с Рэном, бегущее в стенах чайного домика. Я не позволяла его отобрать ни одной душе.              Мы никогда не спали с Рэном, и сегодня не станет исключением. Единственное, что даровала мне судьба — поцелуи. Поцелуи в полусне. Я впивалась в губы Рэна, опьяненного наслаждением от истязаний, а он отвечал мне той, которую взбудоражила власть. Наши языки соприкасались, но сердца все также не бились в унисон. Я доминировала над его телом, но не над душой — после реальность всегда проходилась по щеке хлесткой пощечиной, оставляя меня совсем одну в промежутке падения от небес до земли. Божества обрекли мою плоть удобрять почву. Почву страдания. Слишком рано мне пришлось познать вкус смерти — по-настоящему я жила только в чайном домике в минуты поцелуя с Рэном.              Отец, я пропитала свои корни ядом, но он поразил и меня.              Рэн опускался на колени — идеальное послушание. Я смотрела на него сверху вниз, сконцентрировав хищное презрение во взгляде. Призрение, что была способна ему даровать. Снова ложь. На самом деле отвращение я испытывала к себе.              Мне становилось жарко в мужском костюме, мне становилось невыносимо скрывать свою женственность, но я терпела — таковы правила игры. Я не смела их нарушить. Да, мы всего лишь играли. Я — замена. Тень. Актриса, отыгрывающая роль на осколках двух разбитых сердец. Что видел Рэн за чернотой моих глаз? Неужели свет? Надежду… Спасение… Вину… Я была не в силах искупить его грехи — мой разум погружался в обоюдный порок все глубже и глубже.              Грянул ливень из яда.              Я тянула Рэна на дно вслед за собой, а он не сопротивлялся — тонул рядом в пучине безысходности. Мы оба танцевали во мраке под бледным сиянием луны. Звезды скучающе следили за нами свысока, не падали в попытке исполнить желания. Звезды оставались на небесах, нещадно напоминая о том, что наших молитв они не слышат — слишком безразличные до людских просьб.              Двое касались дна, беспокоя морской песок — песок из крупиц противоречий. Брат и сестра, породненные уставами якудза. Дочь главы и сайко-комон. Недолюбовники. Недодрузья. Мы так и оставались друг для друга дешевым болеутоляющим — эффект забытья до смешного мал. Я так и проскочила мимо Рэна незнакомкой, хоть и перевоплощалась в его госпожу короткими ночами, в которые стрекотали цикады, шумели дожди или шел пушистый снег. Незнакомкой, с красной нитью на мизинце, что удерживала его.              Рэн вылизывал мои лакированные туфли, а продолжала его оскорблять. Я лупила его по щекам, выдирала смоляные волосы, кричала, оскорбляла, плевала в любимое лицо. Кусала, царапала, капала воском на мускулистую грудь. Я доводила его до экстаза. Я давила подошвой на его пах, пока он молил меня о пощаде. Шептала, как его ненавижу и как люблю. После он содрогался, выпускал на волю сдавленный стон и, рвано дыша, просил прощения.              Он был влажным в том месте, где недавно орудовала моя стопа. Я просила его заткнуться. Опускалась рядом с ним на колени, смотрела прямиком в плачущие глаза и тоже начинала рыдать.              Наступал момент долгожданного поцелуя со вкусом соленых слез, крови и пота. Момент, когда наши души соединялись на секунду на кончиках языков и снова расходились в разные стороны. Момент, когда безответные чувства отзывались обоюдными всхлипами, и следом заново рассыпались пеплом.              Спектакль отыгран.              Женщина в мужском костюме должна покинуть сцену, вновь оставляя взамен себя женщину, что нелюбима. Мираж исчезал, словно туман поутру. Дверь чайного домика захлопывалась за мной. Я покидала Рэна — он растворялся вместе с сумраком за спиной.              Я окуналась в водопад яда — бледная кожа горела.       

***

      Еще десять лет я урывками воровала подобие счастья. Десять лет, испещренных ночами, где мы с Рэном разделяли боль. Где властвовала женщина, что перевоплощалась для него в мужчину. Где белые лотосы на спине очерчивались кровью, а гибрид камелии и паучьей лилии так и не был увиден глазами любимого.              Я превратилась в идеальную госпожу, в непоколебимого доминанта, в лучшего палача. Маска спадала только в короткие мгновения поцелуев — тогда я становилась собой. За десять лет ни один другой мужчина не смог мне заменить Рэна. Не смог даже приблизить меня к тому, что я испытывала в чайном домике. Я не забывала о своем драгоценном мазохисте ни на секунду, даже находясь в чужих объятиях. Еще десять лет я воровала его покорность, предназначенную Отцу. Я не вступила в брак по расчету, не отдала себя тому, кто любил меня. Я обреченно оставалась верна безответности. Огромное спасибо Отцу — он не настаивал на моем замужестве. Время текло от заветных закатов к восходам. От встреч в полночь в чайном домике, где я оживала, до губительного рассвета — и так по кругу.              И вот однажды кошмар Рэна сбылся. Добродушный демон сновидений Баку не сожрал его, а воплотил сон в явь, сделав моей роковой раной. Рэн успел закрыть собой Отца от пули — стреляла не я. Во мне до сих пор сидит ощущение, что эта пуля пробила и мое ядовитое сердце. Горе парализовало наш клан. Горе добило меня. В глазах отца тоже сквозила печаль. Я заметила эту вуаль утраты в его радужке, зрачках, в следах от соли на ресницах.              После завершения всех погребальных обрядов, после того, как остатки костей — кусочек за кусочком отправились в урну, а сыны Якудза почтили память своего брата, когда стих плач, я пришла в чайный домик, чтобы зажечь благовония.              Я устало смотрела на фотографию мертвого любимого, на урну с прахом — слез больше не осталось. От горьких мыслей меня отвлекла теплая ладонь Отца на моем плече.              — Он был верным сыном. Я верю, его душа расцветет заново. Она лучилась чистотой, словно лепестки лотоса, — он бросил на меня поблекший взгляд.              — Отец, ты знал, что он тебя любил?              Мне больше было нечего терять — самое дорогое забрал выстрел.              — Знал.              Мое непроницаемое выражение лица на долю секунды растворилось — боль утраты, приправленная шоком, исказила статичные черты.              — И знал, что ты любила его, — продолжил Отец. — Я тоже любил его совсем не как сына, — спокойно признался он.              В этот момент я потеряла самообладание перед ним в первый и последний раз.              — Почему… почему ты ему не сказал? — я хлопала глазами, будто та давно забытая девочка из прошлого.              — Потому что для Якудза слишком опасно любить. Мне хватило одной слабости в своей жизни — тебя, Ханако. Если бы Рэн смог обуздать свои желания, засунуть чувства еще глубже и придушить, может быть, остался в живых, но, возможно, не стало бы меня. Якудза не должны любить, Ханако, — он поцеловал меня в лоб и ушел, оставив совершенно одну.              Я стояла в одиночестве, вдыхала аромат благовоний и вязкий запах смерти, пока яд заполнял меня до краев.              Листья засохли, алые завитки загорелись кровавыми всполохами — бутон распустился. Хиганбана. Я отравилась полностью.