Четверо, стучащих в мозг

Это новый дивный мир с револьвером наперевес. Сложно представить себе человека, который готов на все, который сделает что угодно для того, чтобы достигнуть своей цели. Без страха. Без тревог. Без переживаний. Потому что мы все слишком напуганы, чтобы понять истину — и поэтому ОН восстал против всех людей на этой земле. Крадучись на периферии, заглядывая в окна людей, ища там помощи, поддержки, и видя только страх и отвращение, он понял одно — что ценность разовой жизни человека соразмерна ценности всех жизней, находящихся под влиянием большого Разума, и поэтому он пишет свою эпопею своей кровью, заглядывая в самые потаённые уголки сознания. Он оставляет на мокром снегу следы голых ступней, преодолевает большие расстояния за сравнительно малый промежуток времени, ища покой. Его зовут Грэхем Мецгер. Разучившись думать как все, он стремится стать обычным, ведь, как он сам говорит, если долго копаться в самом себе, можно заживо сгнить. Эта глубокая мысль пришла к нему в момент, когда он и ещё несколько его друзей — Ларри, Барри и Ли, напились и принялись громить дом одной хорошей подруги Грэхема — Николь, которая в тот момент пряталась в ванной комнате, боясь выйти и нарваться на закономерные неприятности. Казалось бы, алкоголя и наркотиков на вечеринке не было, все было вполне культурно, но Грэхем и компания раздобыли свои, дождались, пока все разойдутся и начали свое личное восхождение на Голгофу. — Выходи, Николь! — кричал Ли, яростно стуча в дверь, в маленький слой фанеры, отделяющий его, высокого и рослого детину, от хрупкой девушки с каштановыми волосами. — Нет! — кричала она гулко и отдаленно, и если бы в этот момент невидимая камера попала бы в ее обитель, она бы зафиксировала красивое лицо и Великий Страх, заставивший ее втянуть плечи, опустить голову и судорожно молиться кому-нибудь, кто услышит, кто придет на помощь. Между тем, все имущество, нажитое непосильным трудом Николь, было сломано, выпотрошено, и выброшено по частям в маленькие мусорные баки, стоявшие неподалеку от дома, расположенного на 23-ей улице. Дома Николь. — Боже! — закричал Грэхем Мецгер, когда осколки стекла от разбитых лампочек впились в его руку. Она тут же начала кровоточить, и Бог есть, подумал Грэхем, потому что эти осколки могли впиться в его лицо и лишить его зрения, и уж тогда бы он точно покончил жизнь самоубийством, не в силах справиться с темной, гнетущей реальностью. — Будь покорной, детка! — кричал Барри, худой сопляк с веснушками на лице. Он присоединился к Ли в бесплодной попытке открыть дверь ванной комнаты. — Уходите! Уходите! — кричала Николь и ее голос эхом отражался в заспиртованных умах двух заряженных идиотов. Поэтому, когда все стихло, Барри принялся ещё яростнее стучать в дверь своими маленькими кулаками: — Открой, открой нам, сука ты эдакая! Ты должна слушаться больших дядек! Они тебе зла не посоветуют! Они дадут тебе твой сраный леденец! Даже не один, а четыре, огромных, пульсирующих леденца на палочке! Неужели ты не хочешь? Неужели отказываешься от такого подарка судьбы? На самом деле Барри было плевать на то, что будет с Николь. Он не испытывал к ней сексуального влечения, а просто хохмил и издевался в свойственной ему жестокой манере. — Наверху больше не осталось ничего ценного, я уничтожил все подчистую, — весело гаркнул Грэхем Мецгер, этот здоровый лоб, у которого было все для жизни, и который решил вместо успешной карьеры стать полным дерьмом. Отбросом общества и маргиналом, коих в этом мире было и так много. — Где Ларри? — спрашивает Ли, пытаясь рукой выбить дверь в ванную комнату. Его костяшки покраснели, показалась кровь. — Этот ненастный костлявый идиот все жрал и жрал, весь вечер, — брезгливо, с завистью сказал Барри. — Я видел его пару часов назад запихивающим в свой рот несколько больших отбивных. Потом салат, миску риса, причем соевый соус он лактал с горла. Потом я угостил его кислотой, и под ней он умудрился сожрать парочку бананов, консервированного тунца, горошек, ананас, дополняя все это острым перцем и горчицей. — Он, кажется, вырубился. — Сказал Грэхем. — Я видел тело, лежащее на газоне у дома. Может, это он. — Точно он. — На свежем воздухе он быстро придет в себя, — сказал Барри. — Я уверен, что он ни за что не захотел бы пропустить такое зрелище. Я буду записывать все на камеру, чтобы ему было что посмотреть и на что подрочить. С этими словами Барри достал телефон, и закричал во всеуслышание: — Давай, Николь, выходи! Мы тебя не тронем, — и шепотом добавил в камеру. — Вы смотрите передачу "Насильники", и сегодня у нас в гостях Николь МакЛайн, вернее нет, мы у нее в гостях, и все это не больше чем сюр, постановка, и все это правда, даже если нас и в помине нет! Он залился весёлым смехом, а Грэхем Мецгер, самый страшный из всей шайки упоротых идиотов, сказал: — Николь, я знаю, что рано или поздно ты выйдешь. Поверь мне, каждая минута промедления с твоей стороны чревата куда большими последствиями, потому что мы сейчас в полном раздрае. Будь умницей, открой нам дверь, и тогда мы станем для тебя одной большой дружной семьей, которой у тебя никогда не было. Ну, что скажешь? Попытка не увенчалась успехом, и тогда Грэхем Мецгер достал револьвер. Он вложил в него, трясущимися руками шесть патронов и крикнул: — У меня тут револьвер, Николь! И ты, сраная паскуда, заплатишь за то, что мои парни ломают себе руки в кровь, пытаясь достать тебя для нашего общего блага. Подумай хорошенько, ещё один раз! И если твой ответ "нет", значит, я стреляю! Ты поняла? — Прошу, Грэхем, не надо! — донеслось жалобное всхлипывание. — Надо! — крикнул Ли. — Надо! — крикнул Барри. — Надо! — крикнул Грэхем и выстрелил всю обойму в дверь. Николь шепчет про себя все эти диалоги, воображая трагичную сценку, произошедшую у нее дома. Кто знает, может быть так куда легче уходить из жизни, потому что сама ты — не больше чем кучка представлений о себе других людей. Это ж надо было так накидаться... Николь совершила роковую ошибку, позволив себе такую непростительную роскошь в наши дни, как отчаяние. Ей бы понять, что за ее дверью никого нет, и что пистолет вложен в ее собственную руку, но нет, и теперь все произошедшее — и полная разруха, и крики парней, и Ларри, Барри, Ли и Грэхем, словом, все — ненастоящие люди с ненастоящими проблемами, а сама Николь — настоящая, но вынужденная проживать жизни других, так как ее жизнь больше не имеет смысла... Сколько прошло времени с тех пор, как оглушенные от выстрелов Ли, Барри и Грэхем пришли в сознание, никто не знает. Но на пороге дома уже стоял Ларри, самый пожалуй адекватный из всех четверых, стоял и мутными глазами смотрел на лежащих в потёмках парней. — Что у вас тут за выстрелы я слышал? — спросил он, все ещё отходя от последствий кислотного трипа. — Что за выстрелы? — недоумевающе спросил Грэхем Мецгер, плотно, до белых костяшек сжимая дымящийся револьвер. — Неужели на нас напали? — в ужасе спрашивает Ли, и его большое лицо, искаженное в гримасе страха, теперь выглядит не устрашающе, нет, а жалко, и так и хочется надеть на него пакет и больше никогда в жизни не видеть. — Атака? Где атака? — Барри, хватаясь за оторванную ножку табурета, принимается яростно махать ею во все стороны, пытаясь разглядеть хоть что-то. Только потом он понял, что на его голове все это время был большой абажур. — У меня куриная слепота! Я ничего не вижу! — кричал Барри. — Мама, я хочу к маме! Отвезите меня в больницу, она оплатит мое лечение! — Дураки! — орет Ларри. — Почему тут все раскурочено? Почему вся дверь в ванную в пулевых отверстиях? Не говорите, что вы... Да. В ванной комнате, в самой ванне, лежала Николь. Ее глаза были открыты, а тело судорожно цеплялось за жизнь. Грудь, изрешеченная пулями, поднималась неровно, все время с хрипотцой. Голые ноги и руки непроизвольно дёргались, лоб покрылся испариной. В самой комнате стоял приторный запах крови и духов, и Грэхем вспомнил старое наставление одного судебного эксперта: запах духов, с которыми ты побывал в морге, будут непреклонно ассоциироваться с запахом трупа. Поэтому он, увидя Николь, сразу же вышел, нет, выбежал на улицу и принялся яростно снимать с себя одежду. — Что ты делаешь? — спрашивает его Барри. — Сейчас же зима, снег! Ты замёрзнешь! — Не хочу, чтобы мои дорогие духи ассоциировались с Николь! Чёрт возьми, не хочу! Я купил их недавно, совсем недавно, и они очень дорогие. Нет, нет, я не хочу, чтобы ОНА была причиной моей финансовой неудачи! Банальная отговорка. Своими действиями Грэхем хотел избавиться от накатившего на него приступа неконтролируемого страха и боли, что сковывает сердца. — Ты, кажется, убил ее, — сказал Ли. Хмель у каждого потихоньку начал пропадать, а последствия кислотного отрыва улетучиваться. Оставалось только холодное оцепенение, страх молодых и здоровых парней за свою шкуру. Убийство, оно и в Африке убийство, и это чревато. — Я не хочу в тюрьму! — кричал Барри, этот худой сморчок. — Меня там точно трахнут, убьют, а потом ещё раз трахнут! Грэхем! Скажи, что теперь делать? Но Грэхема уже и след простыл. Он, нагишом, бросился наутёк через лесопарковую зону, в жилой сектор, подальше, в кромешной темноте, что только пятки сверкали. Он уже давно все понял, и сейчас, разогнавшись до своей предельной скорости, жалел только об одном: он не забрал с собой револьвер. Но было уже слишком поздно думать о таком, поэтому несясь через жилой сектор, он думал о том, что надо найти себе убежище, пристанище, помощь. Он потерял ориентиры и двигался на ощупь, стараясь не попасться какому-нибудь шальному патрулю. Это новый дивный мир, с револьвером наперевес, подумал Грэхем. Только револьвера с собой не было, как не было и нового дивного мира, который он так часто представлял себе в своих снах... — Что будем делать с ней? — спрашивает Ли, видя, как Николь уже ДОХОДИТ. — Может, облегчим ее страдания? — спрашивает несмело Барри. — Палкой по голове несколько раз, и все: забвение. Как говорится, боль причиняет только первый удар, каждый последующий ее только притупляет. Что думаешь? — Кто возьмётся за это? — спрашивает Ли. — На меня не смотрите, — говорит Ларри, — в тот момент, когда вы, я извиняюсь, ее убивали, я вообще был в отключке, а стало быть чист. Я умываю руки! — Куда ты пошел, умник? — раздражённо говорит ему в спину Ли. — Домой, — говорит Ларри, — я иду домой. Вы уж извините меня, ребята, но эту кашу заварил Грэхем. Ищите его, и пускай он добивает свою подружку, если ему так надо, но я сваливаю. Барри поднимает пистолет и наводит его на Ларри: — Я хотел записать тебе видео! А ты так обращаешься с моими чувствами! Ты хам! Как же наша клятва вечной дружбе? Он выстрелил, но закономерно ничего не произошло. В барабане остались только холодные, пахнущие порохом гильзы, в каждой из которых раньше сидела смерть. — Я люблю вас, парни, — крикнул издалека Ларри, — Но себя я люблю больше! И свою свободу! И здоровье! Мне вообще много что ещё надо полюбить, так что до встречи! — Ну и вали, ссыкло! — закричал ему вслед Барри. Без злобы, без угрызения мук морального выбора, так, как обычно говорят человеку, который никогда ни на кого не обижается, и ты в свою очередь на него никогда не обидишься, потому что знаешь, кто он. — Раз ты такой смелый, — говорит Ли Барри и протягивает обломок табурета: — То добей эту засранку... ...Николь представляет собой старую эпоху, и пора бы уже от нее отказаться, приняв новое, лучшее, пускай даже оно будет опорочено чем-то таким, от чего кровь стынет в жилах. Перемены неизбежны, и каждая прожитая секунда в новом мире являет собой тот же самый отрезок времени, который был и раньше. Но он новый, и поэтому Грэхем Мецгер, бегущий хрен пойми где, Ларри, идущий домой, Барри и Ли, стоящие над телом израненной Николь, да и сама Николь, та самая Николь, сыгравшая этот спектакль в своей голове — символы одного мира. Мира перемен, даже если не радикальных, то таких, которые точно найдут отражение в сердцах многих и с которыми придется рано или поздно смириться. Вы можете не догадываться о природе ваших чувств и эмоций, и это вполне нормально. Но у каждого из нас в голове есть свой Грэхем Мецгер, бегущий нагишом в неизведанное. И ему так страшно, что, кажется, надежды больше нет, но вот появляется свет в конце тоннеля, вернее два, и Грэхем бежит им навстречу, не в силах свернуть с пути... И его сбивает грузовик. На полном ходу. У каждого из нас есть свой Ларри, идущий домой. И он неизбежно достигнет своего дома, и только спустя день или два его вызовут в полицию, давать показания простив его друзей. Но это будет уже другим миром, Ларри сам будет другим, потому что каждый день мы умираем, и каждый день возрождаемся снова. И Ларри неизбежно достигнет своего дома, потому что без этого персонажа, олицетворяющего что-то светлое и непорочное, не было бы жизни. Он будет дома, он будет спать и радоваться тому, что не принял участия в кровавой расправе над прошлым. Он будет много есть и ценить то, что есть у него на данный момент, потому что Николь всегда была безмерно благодарна себе и другим, и лишь маленький эксцесс, в виде нескольких таблеток кислоты, выбил из нее всю дурь. Барри и Ли — звенья одной цепи. Они бегают, мечутся, кричат, и в конце концов каждый из них поочередно наносит удар по голове Николь. Вернее, она сама добивает себя, так как первая пуля прошлась по касательной, задев лишь часть воспалённого мозга. Лишь после того, как все сделано, Барри и Ли поймут, что уничтожив прошлое, разорвав все нити, они создали монстра внутри себя. И они принимают это. Принятие — вот главное желание Николь. Они, как и она, принимают свою участь, они в полной мере отдают отчёт тому, что будет с ними в ближайшие лет десять. И поэтому, когда Ларри даёт свои показания против них, они не злятся на него, нет, они рады тому, что их друг цел и невредим, и может рассказать их историю кому-то на воле. Ее историю. Им же остаётся только рассуждать, много-много рассуждать о жизни. Барри превратиться в набожного старомодного христианина, какой всегда была Николь, а Ли — в того, кого приятно считать главарем — сильного, смелого, отчаянного, никогда не сдающего своих позиций мужчину. И выйдя на свободу, они сделают невозможное в таких историях: станут честными людьми. Николь. О ней, в сущности, известно очень мало. Олицетворяя собой не только старую эпоху, а также старую любовь и ценности, она умирает, оставив после себя только бренное, сломанное, не подлежащее починке тело. Израненная душа же ее, воспарит над всем, что человек считает ценным — над деньгами, над теплом, сытостью, дружбой. Николь учит высшей верности, которая отвергает великого Властелина и впускает в свою душу хаос и абсурд. Поэтому для Николь, несмотря на всю чудовищность поступка, все происходит очень хорошо. Грэхем Мецгер, этот неуверенный лидер шайки идиотов у нее в голове, с револьвером наперевес, доказал возможность радикальных перемен в сознании человека посредством сопротивления радикального и разумного. Николь можно считать человеком, довольной прожитой жизнью. Почему в этой истории люди поступают так, как поступают? Потому что это всего-то люди и этим все сказано. Каждый человек — просто человек. Но почему только Грэхем Мецгер пишет свою эпопею своей кровью? Потому что несмотря на то, что его сбил грузовик, он выживает. И продолжает бежать, бежать от страха, роняя по пути кровавые капли, некогда бывшие его слезами. Но он больше не плачет. Он бежит, и роняет последнее, что у него есть — его душу, в попытке убежать от призрака Николь, которая преследует его, и будет преследовать до тех пор, пока Грэхем либо окончательно не свихнётся, либо не остановится, чтобы сделать передышку. И тогда он поймет, что за его спиной никогда никого не было, но ощущение великой потери останется с ним навсегда, куда бы он ни побежал. Потому что Грэхем втайне любит Николь и лишь усилием воли представляет себе ее призрак. Она нужна ему, чтобы он бежал. Стоит ему расслабиться — ее, Николь, не станет. И поэтому он бежит, бежит, бежит... И если он поймет, что Николь мертва, он сам, Грэхем Мецгер, перестанет существовать...