Операция по спасению щенка

      Сынмин наслаждался каждым днём, уважал старших, заботился о младших и вообще следовал всем законам, слушал все наставления. Он был тем самым послушным мальчиком, которого всегда ставили в пример, но которого избегали все ровесники. Он — недостижимый идеал, и он — кучка грязи под подошвой. Отличник Ким Сынмин был любимчиком учителей далеко не из-за связей, а из-за безмерного старания и из-за большого ума. Бедный мальчик с брекетами был причиной школьных насмешек и сплетен.       Одноклассники как-то пошутили, что если бы Сынмин был щенком, его бы утопили в первую очередь, потому что он несуразный и жалкий. Такая себе шутка, но к этому пора уже было привыкнуть. Ему было действительно всё равно, но всё же слегка подташнивало от таких мерзких мыслей.       Единственным отвлечением от рутины была музыка. Она спасала, она давала смысл всему существованию. Пальцы перебирали нежно струны в жалких попытках вырвать тело из агонии и собрать мысли по частицам. Сынмин всю боль вымещал в музыке, в словах, и пел он не столько голосом, сколько чувствами. Гитара удобно устраивалась на коленях, пока довольный преподаватель чуть ли не мурлыкал от наслаждения — редко попадались такие талантливые ученики. А Сынмину всегда было плевать на чужое одобрение, поэтому он брал экспериментальные ноты, срывал голос, растирал пальцы в кровь о струны. Не потому что хотел причинить себе боль, а потому что слишком сильно забывался в потоке музыки.       Правда никто не видел его энтузиазма, его страсти, его ума и заботы. Все видели жалкого пса, мешающегося под ногами. Того самого нелюбимого щенка, которого хотели утопить в мешке, но из жалости передумали. Его действительно не любили, и вскоре поддразнивания стали скорее привычкой, но даже они не сломали Сынмина. Из щенка он превратился в большую дворнягу, которая за кусок мяса готова порвать первого встречного. Он стал прямым, агрессивным, токсичным. Таким, каким его не привыкли видеть, но таким, каким надо было быть с самого начала.       — Сынмин, — окликнул его одноклассник со своей фирменной мерзкой улыбкой на пол-лица, — тебе удобно было с брекетами нашему преподу сосать?       — Я хотя бы просто сосал, а не жопу подставлял, — ответил абсолютно безразлично Ким, и с тех пор над ним перестали шутить абсолютно. Может, боялись того секундного стального блеска в глазах, может, не хотели слушать такие мерзкие вещи. В любом случае, тактика оказалась очень рабочей.       С тех пор все знали Сынмина не как паиньку и подлизу, а как отличника с тёмной историей, который прятал трупы в подвале. И на самом деле, это уже больше было Сынмину по душе. Страх подпитывал эго, но порой было очень обидно, что не удалось построить нормальных дружеских отношений ни в школе, ни за её пределами.       Ветер трепал каштановые пряди, которые ещё ни разу не запятнала краска. Хотелось жутко, но внутренние блоки не давали перейти черту, которую перед ним поставило общество. Он ведь пример для подражания, он ведь статус, авторитет, ночной кошмар для половины школы. А какой кошмар будет ходить с зелёными волосами? Разве что Джокер, но Сынмин больше увлекался дорамами, чем американскими комиксами. Поэтому пока что краситься в зелёный было не самой лучшей идеей.       На берегу реки, куда он часто приходил, было на удивление пусто. Обычно это место было оживлённым, но переодически случались такие дни, когда никого не интересовала бурлящая вода и садящееся солнце. А Сынмина это интересовало всегда. Он всегда приходил с гитарой, на слух подбирал ноты, подстраивая неровный ритм под шум прибоя. Шелест разбивающихся волн, капли пресной воды на щеках, взлохмаченные от ветра волосы. Никто никогда не видел Сынмина таким, для них он был либо идолом, либо злодеем, но никак не мечтательным парнем со своими переживаниями, со своей жизнью, со своими — очень трепетными, на самом деле, — чувствами.       Он был как натянутая струна, по нему можно было легко услышать его внутреннюю мелодию. Мазок художника уловил дёрнувшийся мускул на лице музыканта, изображая скорбь, печаль, умиротворение и спокойствие. Краски ложились на холст как всегда ровно, но Хёнджин был недоволен тем, что приходилось рисовать издалека. Не мог же он подойти и попросить попозировать незнакомого человека? Это было бы по меньшей мере странно, а по большей — безумно. Хёнджин робко перевёл взгляд на незнакомца, которого случайно видел прежде. И всегда тот выглядел таким расслабленным, но таким потерянным и забытым, что хотелось нарушить его одиночество и показать, что его слышат. Но Хёнджин бы этого никогда не сделал. Их разделяла кучка громоздких серых камней, которые были основной частью прошлых картин художника, и переступить через эти камни, это будто бы переступить через себя.       Он снова расправил плечи, сделал неуверенный мазок, примеряясь, и вышло что-то очаровательное. Казалось, что его музыкант на картине был готов заплакать. Но, оказывается, не только на картине. Когда по щекам Сынмина скатились первые слёзы, Хёнджин запаниковал. Но не придумал он ничего лучше, чем собрать мольберт и поспешно покинуть пустой пляж, где остался лишь один несчастный музыкант. Возможно, хотелось бы даже поддержать, но как? Хёнджин не понаслышке знал, как дискомфортно было ощущать в своём личном пространстве нежеланных людей, особенно, во времена беспокойства.       Сынмин увидел дёрганные движения сбоку, но когда обернулся, лишь несколько колец сверкнуло на пальцах незнакомца, а пряди цвета слоновой кости плавно вильнули и пропали из виду. Странный парень ушёл, а Сынмин всё понял. И благодарность накрыла его с головой, когда он позволил себе отпустить слёзы. Не то, чтобы он часто плакал, особенно в таком чудесном месте, но порой нервы совсем подводили, а кофеин давил на голову сильнее всяких депрессантов и наркотиков. Он слабо облокотился о перила помоста и улыбнулся непонятным мыслям. Пожалуй, даже этот незнакомец понимал его лучше всех знакомых и родственников.       На удивление на следующий день они пересеклись в этом же месте. И стали видеться каждый день после. Уже оба знали друг друга в лицо, слабо кивали в знак приветствия и робко улыбались. Иногда получалось улыбнуться шире обычного, и это даже не было наигранно. В какой-то момент художник перешагнул через камни и перебрался поближе, но всё равно ничего не говорил, а Сынмину было вполне комфортно слушать не только природу, но и напряжённые вздохи из-за мольберта и шорох кисти по бумаге.       — Красиво, — не прошло и недели с их знакомства, как Хёнджин подал голос. Сынмин даже вздрогнул, потому что порой художник был настолько чудесным фоном, что даже забывался. И это не было плохо, совсем напротив — с этим художником чувствовался настоящий комфорт и странное молчаливое взаимопонимание.       — Вам понравилось? — учтиво спросил Сынмин и с плохо скрываемым восторгом посмотрел в глаза своему знакомому. Они не знали даже имён друг друга, но вполне могли считаться даже друзьями в глазах друг друга.       — Перейди на неофициальный стиль. Мне кажется, мы одногодки, — пояснил Хёнджин свой внезапный порыв. Хотелось сказать, что они, вообще-то виделись каждый день, правда по факту они совсем не были знакомы. Но знали каждый изгиб тонких пальцев друг друга, видели блеск в глазах и, казалось, читали душу насквозь.       — Хорошо. А как к тебе обращаться? — Сынмину вдруг стало неловко. Давно он не испытывал такого детского, как ему казалось, чувства.       — Хёнджин. А твоё имя?       — Сынмин.       — Приятно познакомиться.       Ох, как же Сынмину по привычке хотелось ответить колкостью (потому что иначе он не умел), но он до боли закусил свой длиннющий язык и сдавленно улыбнулся, кивая. Хёнджин слегка поник от такой сухой реакции, но поспешно отвёл взгляд и принялся рисовать. Его собеседник не заставил себя долго ждать, тоже наигрывая прелестную мелодию. В ней выл ветер, пели птицы, плескались юркие рыбы. В ней было столько чувств, сколько не было ни в одном знакомом Хёнджина. В этой музыке была вся жизнь и, возможно, даже частичка одного слабо знакомого художника, потому что Хёнджину показалось, что он услышал шорох собственной кисти в нежном переборе струн.       Нежность. Так началась их нежность, которой они делились только друг с другом, но Сынмин этого не признавал даже для самого себя. Он скалился, шутил, глупо улыбался. Хёнджин же не мог сдержать смеха. Их диалоги на удивление становились длиннее с каждым днём, а дистанция между музыкантом и художником уменьшилась до двух шагов. Вот — встанешь, вытянешь руку, и можешь потрогать осветлённые пряди цвета слоновой кости. Но Сынмин продолжал изредка покупать перекусы на двоих и два стаканчика кофе, соприкасаясь пальцами лишь в те редкие моменты, когда надо было что-то передать. Пальцы в кольцах всегда почему-то были напряжены и как-то особо сильно вздрагивали от горячих касаний Сынмина. Возможно, это было лишь игрой воображения, а возможно, что Хёнджин был очень робким, несмотря на свою модельную внешность и непринуждённую манеру общения.       И даже робость как-то отходила на другой план, когда они общались, беседовали на философские темы или просто делились чем-то из жизни. Здесь, на берегу реки, они нашли радость сначала в уединении, а после нашли долгожданный покой друг в друге. Сынмин никогда не любил смех, считал это чем-то наигранным, жалким, с ноткой издевательства. Но когда он шутил рядом с Хёнджином, то смех того не сочился ядом, не было в нём всей той токсичности, что была в тех предыдущих знакомых. Хёнджин был светлым, словно ангел, но святым он явно не был, учитывая блеск в его глазах и рассказы про неудачные романы. Ох, безнадёжный романтик! Таких Сынмин тоже не любил, но, признаться честно, сам в глубине души мог считаться точно таким же, потому что верил в чистую любовь и искренность.       Хёнджин всегда приходил раньше, потому что он, в отличие от своего нового друга, не был записан в миллионы бесполезных секций, и не старался вытянуть все предметы на отлично. Он жил по большей части для себя, хотя это тоже было сделать не просто, учитывая планы окружающих на тебя. Человек — ни что иное, как вещь в руках вышестоящих — это Хёнджин понял с малолетства.       Мазки как всегда плавно скользили по плотному холсту, где уже красовался Сынмин со своими каштановыми прядями, отливающими золотым под бликами садящегося солнца. Он чуть ли не плакал. Таким он был в день, когда их взгляды впервые пересеклись. Отныне он совсем другой, да и Хёнджин сильно изменился с тех пор. Рука с кистью дрогнула, когда сбоку раздался жалостливый скулёж и какой-то до тошноты хрипящий смех, почти надрывный.       Дети на берегу как всегда забавлялись с чем-то, но были в их звонких голосах опасность, гнев, презрение. Они не смеялись, а насмехались. И Хёнджин в своих мечтах давно их проучил и дал пару подзатыльников, чтобы не лезли ни к кому, но на деле решил не вмешиваться. Что он сделает один против компании детей, что лишь на несколько лет младше него? Он не был труслив, мог выпустить когти и откусить парочку острых язычков, но в чужие дела он старался не лезть.       Каково же было его удивление, когда через минуту их неугомонные голоса сменились на визги, крики, чуть ли не плач. Тогда Хёнджин посмотрел в сторону берега, чуть правее того, где они сидели обычно с Сынмином. Знакомая каштановая макушка, отливающая золотым, еле держалась на плаву, и он направлялся к какой-то плавающей коробке. Боже, что же было в той чёртовой коробке, что он нырнул в реку с огромным течением, где не было обустроено место для купания? Да там действительно могло быть что угодно, начиная с нелегальных рыболовных сетей и заканчивая минами! Хотя в последнем Хёнджин не был уверен, но воображение услужливо дорисовало ужасную картину.       Хёнджин не долго думал, когда добежал до берега и кинул взгляд на парней, что были на пару лет младше. Те стушевались под гневной темнотой чужих глаз и принялись дрожащими руками набирать что-то в телефонах. А Хёнджин уже не обращал внимания, успел скинуть одну лишь кепку и нырнуть вслед за другом.       Сынмин грёб изо всех сил в сторону несчастного ящика. Он всегда был слишком добр, всегда молча помогал, но никогда бы не признал своей чувственности. И если бы его спросили: «зачем ты нырнул за ящиком?», он бы ответил глупой шуткой. Или совершенно нетактично проигнорировал бы вопрос. Но на деле он видел, как ноги в массивных кроссовках пинали маленькое пятнистое чудо, а это чудо лишь скулило от боли и вновь довольно виляло хвостом, когда к нему подносили руку. Щенок хотел получить похвалу за то, что так долго терпел, хотел ощутить нежные касания, с надеждой глядя в глаза напротив, совсем наивный и счастливый. Но рука лишь больно схватила его за шкирку и кинула в деревянный ящик, выпуская в бурное беспощадное течение. Сынмин был просто жалостлив или увидел в этом щенке себя — оставалось вопросом, на который даже Сынмин не мог дать внятный ответ. Он выглядел понятливым даже в совершенных мелочах, но когда грёб за щенком, не понимал даже себя самого. Он вообще много чего не понимал на самом деле.       Например, он не понимал, почему так тяжело было плыть обратно к берегу, почему кончики пальцев почти не ощущались, и почему щенок в коробке был всё ещё счастливым, лишь со слегка печальными глазами, хотя его так остервенело били минутами ранее. Сынмин улыбался, давая поддержку не столько животному, сколько себе, потому что казалось, что к берегу они не приближались вовсе. А ноги предательски дрожали, когда он усиленно начинал грести…       Кто бы мог подумать, свело ногу! С одной стороны было ожидаемо, но с другой стороны совсем нежеланно. Сынмин попытался подтолкнуть ящик ближе к берегу, а сам невольно поддался потоку воды.       Он не хотел, не хотел, не хотел умирать! Но что тянуло его на дно: самоуничижение или судорога в ногах? Тело перестало сопротивляться мягкой неге в какой-то момент, а вода так плавно протекала в организм, словно так было всегда. Он оказался тут, значит, так и должно было быть, и на долю секунду предсмертный голос в голове начал успокаивать. Перед смертью ты уже не сопротивляешься, тебе приходится принять неизбежное.       Но вот чьи-то длинные пальцы с десятками колец думали обратное. Они точно предопределяли сотни судеб, сплетали нити миллионов жизней. Эти пальцы Сынмин, почему-то, помнил очень хорошо, хоть ощущал лишь вскользь пару раз. А после пальцы очень болезненно давили на грудную клетку, и вода в лёгких вдруг показалась тяжёлой и неправильной. Пришлось вдохнуть кислород из чужого рта и задохнуться от осознания новой жизни. Он жив?       Сынмин перевернулся на бок и откашлялся очень болезненно, хватаясь за грудь. Он искоса посмотрел на своего спасителя в цветных пятнах от акрила, постепенно приходящего в себя и слегка улыбающегося. Щёки двоих почему-то заалели от приятной близости, и Хёнджин совсем доверчиво прижался теснее, поглаживая горящие после кашля лопатки. Так хорошо и так плохо Сынмину никогда не было. И почему-то он думал не о чёртовой жизни, которой чуть не лишился, а о руке на своих лопатках и чужих губах, которые хотелось бы ощутить в нормальных условиях. Но Сынмин не идиот, чтобы это озучивать.       — Где щенок? — первым делом спросил Сынмин очень обеспокоенно, когда голос вернулся. Такая интонация была ему несвойственна, но Хёнджин уже давно прочитал этого холодного парня.       — Всё в порядке, ты его подтолкнул как раз на волну, которая прибила ящик почти к берегу, — просипел Хёнджин уставшим голосом, но он не стал почему-то говорить о том, что нырял ещё и за щенком. Внимания он, конечно бы, хотел, но было бы подло говорить Сынмину о таком. Или просто хотелось казаться лучше, чем он есть, перед таким чудесным человеком, как Сынмин? Ведь в тот момент, когда щенка беспощадно избивали, а Сынмин нырял в бурную реку, Хёнджин и ухом не повёл, а мог остановить это недоразумение и присечь на корню. Не такой уж он и хороший, на самом деле. Трусливый даже.       Игривый щенок подёргал его за мокрую штанину зубами, и тут же оживился бледный Сынмин. Эти две совершенно похожих пар щенячьих глаз долго изучали друг друга, а потом пытались проверить личные границы дозволенного. Как оказалось, границ не было, хотя для таких избитых и израненных малышей было странно и непривычно доверяться незнакомцу. Но щенок отчего-то открыл своё сердце Сынмину, а Сынмин своё — Хёнджину, и оба не прогадали. А Хёнджин был только счастлив иметь в окружении теперь уже двух довольных щенят.       Как оказалось, те мерзкие мальчишки вызвали скорую и спасателей, правда спасать никого не пришлось, и хоть это радовало. У щенка была сломана лапка, и по телу были гематомы, но ничего непоправимого не было, особенно с правильным уходом. А Хёнджин правильный уход этому «мохнатому пятнистому чудовищу», как назвали его родители, обязательно обеспечит. У Сынмина оказалось сломано ребро после слегка неудачной сердечно-лёгочной реанимации. Хотя это можно было считать успехом, ведь Сынмин выжил, а сломанное ребро в любом случае срастётся. И теперь у них есть общий щенок, поэтому их встречи перестали ограничиваться одним лишь пляжем.       Хёнджин, как оказалось, был не только превосходным художником, но и обворожительным танцором. Когда Сынмин увидел видео танца старшего, то чуть ли не расплакался от чувственности и эмоций, и именно тогда понял, что окончательно влюбился в такого неугомонного, но такого чувственного и скромного парня. Сынмин правда не любил шум вокруг себя, но находил Хёнджина очень милым, когда тот смеялся или без остановки одушевлённо рассказывал какую-то историю.       Очередной их день на пляже не стал чем-то особенным, но теперь они были вместе с собакой, и из-за лёгкой прохлады людей у реки совсем не было. Где-то сверху по набережной бродили прохожие, но и таких оказалось не так много. Поэтому Сынмин позволил себе петь громко, вольно, чисто, а Хёнджин даже забывал, как дышать. Кисть выпала из пальцев, и он подлетел к другу настолько поспешно, насколько только мог, обнимая крепко со спины. Сынмин вздрогнул от неожиданности и хотел было отстраниться и зашипеть, словно недовольный кот, но шёпот на самое ухо выбил его из колеи.       — Мой певец как всегда превзошёл сам себя, — дыхание Хёнджина неровное, горячее, как было у Сынмина после того дня, когда он чуть не утонул.       — Хватит меня так называть, — как всегда недовольно ответил Сынмин, а сам ощутил, что сердце в груди сжалось от этого привычного прозвища. Хотелось даже в ответ назвать его «мой танцор», но было бы чересчур, потому что старший явно не должен знать, что каждую ночь Сынмин пересматривал старые его выступления и улыбался как дурак.       — Да брось, Минни, ты же поёшь превосходно, да ты бы слышал, как слышу тебя я! — от восхищения глаза Хвана засияли, и для убедительности он повернул друга к себе лицом, правда быстро об этом пожалел. Губы Сынмина расплылись в улыбку, которую Хёнджин слишком сильно любил, из-за чего близость казалась до одури неправильной.       — Продолжай, мне нравится, — довольно прошептал Сынмин, имея в виду похвалы в свою сторону.       — Твой голос превосходный, я готов слушать его вечность. Я так часто танцую под твои каверы дома, — это признание стало неожиданностью для гитариста, и улыбка мигом сменилась открытыми от шока глазами. Но в то же время во взгляде появилась некая хитринка.       — Я тебе так сильно нравлюсь? — спросил Сынмин совсем ровным тоном, а у самого сердце билось явно больше ста ударов в минуту.       — Даже больше, — выдохнул почему-то Хёнджин, сам не понимая, откуда набрался такой смелости. У самого сердце точно заходилось в бешеном ритме, а глаза беспомощно метались в попытке уцепиться за что-то.       — Хён, мы же договаривались говорить друг другу всё, я тебя слушаю, — голос у Сынмина как всегда приятный, такой, которому с лёгкостью можно довериться. В какой-то момент гитара была отставлена в сторону, а мягкая ладонь легла поверх плеча, отчего по телу Хёнджина растеклось приятное тепло. Редко Сынмин позволял себе касаться кого-то первым.       — Ты мне нравишься, но это ничего не поменяет между нами, если ты не хочешь.       — Хёнджин.       — Я не договорил, — резко произнёс он и кинул извиняющийся, очень нежный взгляд в шоколадные глаза напротив, — мы уже давно знакомы, но я не говорил, что я бисексуал, прости, я боялся признаться. И если что, я могу держать свои чувства в узде, так что не волнуйся, всё будет как прежде. Просто твой голос это действительно нечто.       — Тебе только мой голос нравится во мне? — с ноткой обиды поинтересовался Сынмин, а Хёнджин вспыхнул и возмущённо надул пухлые губки.       — Ты только это из всех моих слов уловил? Нет, ты мне нравишься весь, а твой вокал просто очень хорош.       — Ты мне тоже нравишься. И танцы у тебя тоже хорошие, кстати.       Ответить Хёнджин не успел ничего, потому что рука с плеча быстро перебралась на щёку, а шершавые от мозолей пальцы невесомо заправили прядь длинных осветлённых волос за ухо. Жутко влюблённые взгляды встретились, а после, словно по команде, опустились на губы напротив.       — Я хочу тебя поцеловать, — предупредил слегка смущённо и тихо Сынмин, не зная куда деть вторую руку, бегая глазами по превосходному лицу.       — Пожалуйста, — шептал уже на грани плача Хёнджин, и его услышали, как и всегда. Здесь его всегда принимали и понимали совсем без слов. Поэтому тёплые, слегка влажные губы, коснулись сначала уголка его рта, и он уже был готов задрожать от такой ласки.       — Какой же ты романтик, — не сдержал смешок Сынмин и на пробу поцеловал другой уголок губ, когда увидел, как дёрнулись длинные ресницы его хёна. Их носы соприкоснулись, а губы в мучительно долгом мгновении наконец встретились в поцелуе. Кто-то сбоку завизжал или закричал — уже неважно, потому что веки вдруг стали слишком тяжёлыми, дыхание чересчур шумным, а мысли крайне беспорядочными. Руки в попытке сохранить связь с реальностью цеплялись за шею, плечи, талию, в хаотичном порядке исследуя тело напротив. Сынмин любовно провел ладонью по обесцвеченным волосам и слегка сжал у основания шеи, от чего Хёнджина окончательно повело. Он с новой силой налёг в поцелуй, но не переставал быть нежным и ласковым — таким, каким он умел быть лучше всего.       Когда последнее касание было разорвано, Хёнджин не удержался и провёл кончиком языка по чужой нижней губе, а Сынмин дёрнулся и резким порывом выдохнул от неожиданности. В груди защемило что-то. Сынмин был свято уверен, что у него нет ни сердца, ни души, но что тогда так быстро бьётся, отдавая дробью в виски? Что так сильно трепещет и желает приластиться ближе? Какие-то инфантильные инстинкты.       — Ты всегда наносишь бальзам для губ? — спросил Сынмин, глядя на идеальные пухлые губы без единой неровности и провёл языком по собственным обветренным ранкам. Не то, чтобы он не следил за собой, но порой весь этот мелкий уход терялся на фоне остального.       — Мне тебе тоже подарить? А то ещё чуть-чуть и тут треснет, — прошептал нежно Хёнджин, проводя большим пальцем по повреждённой губе.       — Лучше себе побольше купи, хочу попробовать другие вкусы, — в ответ прозвучал эхом певучий голос, и вскоре Сынмин прильнул в очередном коротком поцелуе, — это клубника?       — Угадал, — сквозь смех выдавил Хёнджин, но вскоре снова стал спокоен и серьёзен, — но тебе точно нужен бальзам.       — А я не могу его брать с твоих губ?       — Сынмин! — вздох возмущения вперемешку со смущением вырвался из груди, где так любовно ровно билось сердце. Хёнджин не смог сдержать довольной улыбки от мысли, что этот поцелуй был лишь началом их трепетной огромной любви, что таких поцелуев будет больше и больше. А щенок, что бесился под ногами, лишь прибавлял уверенности этому моменту.       Хёнджин обвил руками своего возлюбленного, выцеловывая с щёк всё смущение, оставляя лишь безграничные чувства. Сынмин зажмурился, не сдержал улыбки, и старался сильно не выдавать то, что ему всё это нравится, пытался сохранить образ холодного парня. Но его художник понял всё без слов, оставляя невесомые поцелуи по лицу, гладя по спине длинными пальцами и прижимая всё теснее и теснее с каждым мгновением.