novella pro katika

— Пожалуйста! Пальцы сжались на плечах и вдавливались в кожу болезненно. На мгновение из-под ног ушла земля. Старший боец удержать худенькое тельце не то, чтобы не смог: мальчик ударил его носком сапога аккурат меж рёбер. Оказавшись на холодном полу, он должен был бежать — обязан был, ибо единственным вариантом было бежать, поджав хвост да стиснув зубы. Однако запах хвои и старых стволов, размякшей от дождя земли проникал сквозь каменные стены в длинное пустое помещение. Холод поднимался от пола и по пальцам, как влага тянется вверх по корням дерева; и бумажно-белая кожа стала как кора деревца слабого да прожившего сотни земных лет. Мальчик не шелохнулся. Старший боец вновь приблизился к нему. Стучали каблуки его чёрных ботинок, испещрённых металлическими шипами, с которыми, говорили, удобно по стенам взбираться. Мальчик никогда не взбирался; не был за пределами заброшенных городов под приютом диких лесов на северо-востоке Сагитты. Только не в сей новой жизни. Боец поднял его за плечи вновь, лицом вперёд, и мальчик антрацитовым небом в глазах провожал тени на стенах да снующий яростно силуэт. Церковные длинные одежды ударили по лицу. Силуэт остановился и обернулся с маскою насекомого на голове. Она была сделана из костного материала и из него же — повторяющая форму рёбер броня с переходящим в короткий хвост элементом, который называли «наружным хребтом». — Убери его волосы, — хриплый, бархатный женский голос приказал. Старший боец беспрекословно выполнил просьбу, обхватив мальчика одной рукой так, что тот оказался обездвижен и прижат к крепкому телу; а второй рукой потянув назад за длинные белоснежные волосы. Силуэт в маске схватил за ухо. Впотьмах блеснуло лезвие. — Пожалуйста, — мальчик повторил без прежнего участия, сжав до боли челюсти и сузив, чтоб не текли слёзы, веки. — Пожалуйста. На его просьбы не было ни малейшей реакции. Лезвие коснулось уха. Мальчик дернулся и крикнул: — Не надо! Я согласен, я согласен остаться, пожалуйста! Хранительница, прошу, я обещаю, что сего не повторится впредь! Лезвие осталось холодить кончик уха. Костная маска Хранительницы полыми отверстиями вперилась в лицо мальчика, точно меж глаз; и столь сильно ощущалось напряжение от взгляда сего полумрака, что мальчик, как бумажный, задрожал. — Обещания излишни. Твоя трусость неоднократно была оправдана мною ранее. И ныне сочуствия не стало, а ежели его нет, то не сталось и веры словам. — Но никогда прежде я не обещал вам исправиться. Разве я обещал? Я сбегал, а теперь я бежал? Нет, я остался, я остался, чтобы пообещать. И я обещаю. Хранительница держала недрожащую руку вытянутою, и можно было сказать по тому, как взнялись плечи, что она улыбнулась. Не так, как могла бы улыбаться мать мальчика; не так, как улыбались доброжелатели. Он лицезрел на деревьях поросших созвёздницею змей — вириданов; точно так вириданы ухмылялись, замечая птичьи гнёзда. И чернота отверстий в маске была бездонной глоткою голодных змей. — Мы пойдём с тобою на компромисс, Катриэль. Я забираю твоё ухо, но ухо одно; забираю и оставляю тебя здесь. За тобою следят. Пусть то стаётся тебе и уроком, и шансом. Движение было резким. Катриэль закричал. Вниз по закрашенной чёрной краскою скуле потекла горячая кровь. Сердце забилось быстро, напуганной пташкою. Болезненная дымка закрыла взор почти всецело. Девятилетний брошенный мальчик различал лишь контуры своих рук и схватился ими за отрезанное ухо, сжавшись на полу, покуда шаги Хранительницы и старшего бойца всё удалялись, а ветер залетал в пустое пыльное здание, оббегал все тёмные углы да просачивался сквозь камень стен обратно в шумную лесную глушь. Удивительно, как быстро вместе с последним затихшим шагом закончилась и боль. Катриэль почти обвинил в том инъекции, но подумал, что до достижения обещанного эффекта понадобится ещё пару лет. А ещё про приглушённые болезненные ощущения никто, всё же, не говорил никогда, а значит, боль закончилась по причине совсем иной. Может, её прекратило чувство, кое Катриэль испытал, ощутив на себе внимательный взгляд. Он придумал, что старший боец следил за ним не по приказу, а с надеждою, и смог заставить себя нагло верить, что на него действительно надеялись. Катриэль пообещал и себе, что встанет. Он оторвал пальцы от пола да сел, впитывая всем телом брошенность здания ли, иль свою собственную. Катриэль потянулся к полам серого платья, вцепился крепко; затрещала ткань. Её полоса держалась на лбу плохо и за пару мгновений побагровела едва ль не полностью. Катриэль встал да размазал по лицу кровавые разводы, пахнущие металлом. Он помедлил, с уколом надежды заметив, что мог бы сбежать в лесную глушь и бежать, долго-долго бежать. Дольше, чем вечность, покуда его не обнаружили и не спасли бы сагиттарцы; и он вновь помедлил, когда от чужого внимательного взгляда по затылку пробежали мурашки и в той же стороне заблестело меж крон лезвие клинка старшего бойца. Тени становились длинными и через пару часов, ежели Катриэль не успеет вернуться, темнота окутает весь лес, а с нею придут и волки. Пусть побег был ближе, чем когда-либо, пусть так — Катриэль боялся бежать ещё больше, чем боялся вернуться в лагерь. Доныне он уже пытался спастись, а Хранительница злилась вплоть до желания избавиться от лишнего голодного рта, от труса, от недостойного будущего бойца и непутёвого в будущем даже хранителя. Возвращать похищенных детей нельзя было: слишком многое узрели. А за лесами, в Сагитте, ещё мало знали про Последнюю Армию Вечности. Они понятия не имели про планы и будущую войну — Надзиратели запрещали им знать. Хранительница не могла вернуть свой неудачный выбор на место. Путь в будущее был единственный и подразумевал выполнение обоих данных обещаний. Слово «будущее» мелькало слишком много раз, мальчик подумал. Хранители говорили, что сие есть нехорошее слово; повторяли, что будущее и прошлое есть неприемлемыми понятиями. А Катриэль ещё не понимал, что они имели ввиду, когда объясняли, что все вещи характеризуются исключительно их потенциалом в вечности и безвременьи; что потенциал приходится раскрывать только потому, что вечность ещё не настала, а там, после войны, больше не придётся. Больше не будет ни похищений, ни маленьких общих комнаток, ни лекций или тренировок, ни собственных мнений. Да, так говорили. В Сагитте, должно быть, учили и будут учить иначе, покуда и оставшиеся города Империи не станут лесами под покровительством Надзирателей. Но сие после войны. Так говорили.       В весенней ночи стрекотали насекомые. Деревья в сей части леса были ещё совсем тоненькими и шелестели их верхушки от бушующих последние дни ветров. Воздух был грязно-бирюзовым. Выложенная камнями дорога больно ударяла по босым ногам и всё не кончалась. Останавливаться нельзя было, доколе с крыш наблюдала Хранительница глазами старшего бойца. Катриэль был несоизмеримо благодарен за данный ему шанс и ныне сознавал, что не имел прав ни на страх, ни на надежду вернуться в забытую прежнюю жизнь. Воспитательный лагерь Последней Армии Вечности, укрытый в лесах, — его новый дом; и все остальные дети — его новая семья. Он ведь ради них теперь бежал, а они глядели на него насмешливо из окон. Уже прошло несколько дней с момента, как Катриэль смог вернуться из глуши самостоятельно. Повязка давно спала, а отрезанное ухо пульсировало и не давало спать в короткие ночи. Катриэль делал новые повязки первое время, покуда платье не стало до неприличного выше колена. Теперь он всё бежал кругами по окраине городка, пусть ноги не держали. Иногда старший боец пропадал и приносил поесть; иногда приказывал передохнуть. Большую часть времени Катриэль всё-таки послушно бежал и делал бы сие наверняка несколько столь любимых Надзирателями вечностей, если бы не потерял от изнеможения сознание, упав в кучу сырых листьев. Они пахли землёю, а Катриэль любил землю. Она всегда была надёжна; только земля. Часами позже Хранительница обрабатывала покрытое тонким слоем гноя ухо и накладывала новую повязку. Брони на ней уже не было, однако маска всё ещё глядела полыми отверстиями без намёка на человеческие чувства. Катриэль весь сжался и закрывал веки, стараясь всем своим существом почувствовать каждую малейшую, крохотную частичку тепла от холодных, грубых касаний ногтей к его лицу. Хранительница хлопнула по плечу, когда туго затянула бинты, да села на стул напротив. Слева от неё находился низкий столик с медикаментами. Помещение было скудно на мебель, а по глиняным стенам ползли неглубокие трещины. Катриэль старался держаться браво и не казаться более трусом, но унять дрожь в будто бумажном теле было выше его сил. — Таких, как ты, очень много, — Хранительница начала, сидя неестественно прямо. Катриэль поднял взгляд в полость вырезов на костной маске. — Ты не первый да не последний из тех, кто тщился бежать. Я желаю твоего понимания сего: тебя похитили, мальчик, тебя вырвали из твоей жизни и закончили её для всего мира. Ныне весь твой мир здесь; ныне всё, что ты должен сделать в благодарность за сбережение твоей жизни, — стать бойцом. От тебя не просят стать лучшим бойцом, только настолько хорошим, насколько ты можешь. У тебя потенциал есть; какой — сие неважно. Он есть, Катриэль. — Спасибо. Я знаю. Я пообещал, что буду согласен, и я согласен остаться. Я... стану бойцом. Плечи Хранительницы вновь дёрнулись, будто она подавила доброжелательный смешок. Руки её открытым жестом раздвинулись в стороны. — Давай поговорим без формальностей. Когда тебя поймали, мне не приходилось считать, что ты переживёшь инъекции. Но ты — один из немногих детей Альбы, кто остался в живых, и я подумала засим, что хочу видеть тебя достойным бойцом. А ты всё пытался сбежать... Но мы же оба знаем: северной крови не привыкать ломаться. И теперь ты доказал, что можешь подчиняться. Катриэль смутился. Поскольку Хранительница решила позволить разговору случиться, ему до головокружения сильно хотелось спросить про свою жизнь до похищения, узнать хотя бы имена родителей, да только язык не поворачивался. К тому же, он не тосковал по тем, кого не помнил; не грустил и по местам, которых более не знал. Но и здесь, среди похищенных детей и бойцов Армии Вечности, как только первоначальный ужас уснул, а смирение закралось в слёзные каналы, ему стало недоставать самого важного — чувства принадлежности. Особенно то ощущалось сосущей пустотою в груди, когда остальные дети удивлённо хлопали глазами, хватаясь за его волосы, тыча в кожу и сравнивая рост — дескать, не дитя ли Альбы ты, белоснежный, бумажный мальчик? Не светлеет ли твоя тень впотьмах, как пишут в сказках; не пульсируют ли жилы северным сиянием? Нет, Катриэль всегда отвечал, отводя чернильный взгляд, сие есть вздор. Он вновь весь сжался. Уставшие мышцы тотчас задрожали. — Я буду бойцом Последней Армии Вечности, — он повторил, проигнорировав весь монолог. Поза Хранительницы снова стала замкнутою и не по-человечески прямою. Если бы было видно её лицо, Катриэль уверен, с него пропали бы даже тени эмоций. — Мы не используем будущее время в подобных формулировках. — Я боец Последней Армии Вечности. Всегда им был да навечность буду. Клянусь. — Ты всё ещё использовал будущее. Ты можешь понять это правило, но ближе к вечности, — Хранительница вздохнула. — Свободен. Иди к остальным. Катриэль поднялся и понял, как хотел было проспать на мягких матрасах несколько суток. Однако когда он добрался до тесной комнатки, забитой другими детьми, прилечь ему так и не удалось: их всех потащили на лекцию. От усталости Катриэль сутулился, сидя на подушке на полу, отчего неоднократно получал хлопки по спине. Лектор пересказывал историю Четырёх Великих Надзирателей, наблюдающих за миром с самого начала бытия; порицал Империю, что отказалась от Богов в угоду собственной алчности; повторял, что вера в простых людях всегда строилась на любостяжании, а бойцы Последней Армии Вечности вовсе не такие. Лектор говорил, алчности в нас нет; говорил, что аионинами не стают, не рождаются, яки сие есть предназначение, проистекающее с чёрной бездны неба да написанное звёздами в перьях стрельцов... — А в Сагитте не так говорят, — кто-то прервал лектора. — Там говорят, что религию и прогресс мешать нельзя. Я помню. Дети обернулись на небольшую пружинистую стать девчонки, что ухмылялась нахально. Её белые волосы были подстрижены довольно коротко, будто она занималась сим самостоятельно, и высокая, прямая переносица бросалась в глаза; всё-таки чуть тоньше, чем у Катриэля. Он поражённо наклонился в её сторону, но не потому, что она тоже была дитём Альбы, а из-за отсутствия чёрных меток на белоснежной коже. Катриэль помнил сие из прежней жизни: лица, плечи, руки детей Альбы выкрашивали особой краскою и как можно больше, а иначе солнце, особенно яркое ближе к Южной Республике да у холмов, выжигало тонкую белую кожу. — Так званый прогресс в Сагитте ведёт их к моральному упадку, — лектор закатил глаза. — Ты таких слов ещё не знаешь. — И всё равно там говорят иначе. Это я запомнила даже после инъекций, — девочка сузила веки и только открыла было рот, дабы продолжить, как её прервал боец у дверей, рявкнув: — Морриса, ты соскучилась по прогулкам в лесу? — Фу, не зовите меня так! И я же просто говорю, Надзирателей ради! — она возмутилась, но замолчала засим. Катриэль уже не слушал, что лектор говорил: всё равно он знал легенды слишком хорошо, пусть и не помнил откуда. Всё внимание мальчика было сосредоточено на Моррисе, как и внимание некоторых других присутствующих. Лекция подошла к концу лишь через вечность, а к тому моменту Катриэль уже не мог найти силы не то, чтобы заговорить с Моррисою, но даже встать. Девочка также оставалась на месте. Когда все, кроме бойца у дверей, вышли, она приблизилась к Катриэлю. Он посмотрел в сторону от неё: так, чтобы видеть её лицо, да не глядеть в глаза. Морриса пнула его с особенною жестокостью и прошипела: — Хватит на меня пялиться! Боец сделал обеспокоенный шаг в сторону детей, однако и без того Морриса убежала. Катриэль безразлично потёр место удара и поплёлся в свою комнату, несмотря на то, что час был обеденный. Ранним утром, до восхода по-весеннему светлого огненного шара, хранители или оказавшиеся у воспитательного лагеря бойцы пройдутся по комнатам, созывая детей на тренировку. Засим то повторится на следующий день и на следующий тоже; и будет повторяться ещё недели и месяцы будущего, понятие о котором Армия Вечности не жаловали. Катриэлю порой думалось, что трудился он в десятки раз больше остальных, а результаты были обратно пропорциональны всем вложенным усилиям. Он всерьёз посчитал в один момент, что достиг бы большего, если его не загоняли бы не только на тренировках, но и на дополнительных занятиях, на коих раз за разом присутствовала сама Хранительница. Иногда она подходила, хватала за голову и ногтями то ли нечто пыталась нащупать под волосами, то ли проверяла реакцию. Впрочем, Катриэль не знал, как реагировать — он стоял недвижимо и искал в сих касаниях одобрение иль иную, совершенно любую форму тепла. Бывало, находил; уверял себя, что находил, и внимал во снах голосу матери. Если она всё-таки была: нет, Катриэль был уверен, что была, и любил её расплывчатый образ так, будто помнил. Следующую тренировку проводил один из старших бойцов. Она не представляла из себя ничего слишком сложного или опасного. Однако постоянная усталость изрядно портила результаты, и боец несдержанно фыркнул, сверив их с необходимой нормою. Катриэль смущённо перемнулся с ноги на ногу, ловя на себе взгляды ровесников: от жалостливых до всё столько же, сколь и прежде, насмешливых. От каких из них холодящая дыра в затылке становилась больше сказать было нельзя. Старший боец прикусил губу и спросил: — Ты ходишь на дополнительные занятия? Катриэль попытался ответить и понял, что воздух застрял от стыда где-то в горле; он кивнул излишне резко, чем смутил себя сильнее. Старший боец прикусил ещё раз губу и постарался обойтись с чужой робостью помягче: — Давай мы поставим тебя вместе с кем-нибудь? По приказу бойца да его просьбе «заставить упрямицу работать» Катриэль с долей опаски подошёл к Моррисе и первым же делом был опрокинут на деревянный пол. Девочка замахнулась было ногою, но старший боец вскочил со своего места, чем заставил её отойти от Катриэля. Тот остался лежать на полу, погружаясь в странную, тяжёлую полудрёму, точно на веках сложила крылья птица, а душа провалилась в душный приют земли. Морриса толкнула его носком ботинка и в следующий миг протянула руку. Охотно приняв помощь, Катриэль разогнал болезненную дымку. Он смотрел на девочку дольше положенного, изучая их поразительное с нею сходство; поразительное даже с учётом того, что принадлежали они одной расе. — Фу, — Морриса выдохнула и вырвала из осторожной хватки руку. — Ты же Морриса, — Катриэль хотел спросить, но заместо того тон вышел утвердительным. — Я тебя пожалею и не буду бить на этот раз, — девочка наигранно-раздражённо вздохнула. — Тебе стоило бы уже заметить, что называют меня не так! Это самая дурацкая версия моего имени, которую только можно было придумать! Клянусь, когда я стану бойцом, я обязательно переименуюсь во что-нибудь достойнее! Катриэль не нашёлся со словами и согласно кивнул. Девочка ответила на незаданный, но подразумевающийся вопрос: — Можешь называть меня Моррой. Ты кто? — Катриэль. — Это хорошее имя, — Морра улыбнулась. Её манера речи казалась проще, чем обычно говорили в Сагитте. Девочка протянула руку, кою Катриэль пожал. Он не почувствовал рядом с нею той же робости, что преследовала его всегда и перекрывала дыхание в самые неподходящие моменты. Более того, Катриэль подумал, что если бы его отражение вышло бы из воды созданием из плоти да крови, то выглядело бы оно обязательно как Морра. Может, и думало бы, и говорило бы совсем так, как она. А если бы старший боец не предложил им тренироваться вместе, двое неизбежно сошлись бы в иной ситуации: как минимум потому, что Катриэль давно набирался воли. В сим смысле он верил в судьбу.

***

      Катриэлю было четырнадцать лет, когда из лагеря пришлось бежать. Хранительница ничего не объяснила, но за спинами небо плыло алым, полыхало, по пятам преследовал жар. Слышались вдали шаги, треск старых зданий, пахло гарью, и глаза слезились. Посреди ночи дети проснулись с единственной целью: выжить. А для сего выбраться из горящего здания, выйти на ведущую в лес дорогу, найти Хранительницу со старшими бойцами да последовать за ними. Рядом их не было — нет, было бы глупо полагать, что они попытались бы помочь похищенным детям. Из окна Катриэль видел, как горел весь городок, и, бывало, улавливал движения настигнувших их инквизиторов. По отношению к сему факту он чувствовал себя двояко. И не чувствовал совсем ничего, кроме страха, когда здание стало обваливаться, и кто-то закричал. Катриэль бросился на крик, но к тому моменту вокруг парня, прижатого к полу упавшей балкою, уже собрались ещё не сбежавшие из здания дети. Одни топтались на месте, не зная, что делать: по краю деревянной балки к парню оранжевой змеёю ползло пламя. Другие испуганно оглядывались в поисках помощи. Кто-то благоразумно позаботился о себе, улизнув на улицы за дверью, и за ним последовало ещё несколько детей. Катриэль поборол остолбенение. Он не успел сознать, в какой момент рванул вперёд, в ужаливший лицо и тело жар. Однако его за локти придержали стоящие рядом дети, одной из которых была Морра. — Убиться решил?! — она рявкнула. Другой ребёнок молча толкнул Катриэля себе за спину. Того было не остановить: он пробился через двоих, ударив их обоих по коленям да в живот, и прижал к балке пальцы, стараясь сдвинуть её с места. Оставленные позади нелестно отозвались о Катриэле. Их голоса приглушились потрескиваниями стен да крыши, гулом в ушах от перегрева. Прижатый обвалом парень первое время глядел на него с надеждою, как Катриэль всегда хотел; но чем дольше бумажная кожа бессмысленно жглась о раскалённое дерево, тем толще становилась пелена разочарования в серо-зелёных глазах. Катриэль всё тщился сдвинуть балку и всё бросал на жертву взгляды, надеясь почувствовать да заметить то, чего ему хотелось; когда сего совсем не осталось, он отошёл. Ладони покраснели от ожогов, как краснеет бумага, просвечивая пламя. Вокруг уже почти никого не было. Катриэля грубо пнули в сторону и уже несколько других человек старались сдвинуть балку, а здание трещало всё громче да сыпались щепки с потолка. Он бросился им на помощь вновь, но его оттянула за шиворот Морра. — Не мешай, не мешай, — она пробормотала. — Надо уходить. Парня успешно достали из-под балки. Спасители потащили его к выходу и только тогда Катриэль поволокся вслед за ними и Моррою. Из окна он заметил прошмыгнувших мимо инквизиторов и наивно подумал, как думают совсем маленькие дети и брошенные щенки, что наконец их всех спасут, наконец заберут из рук Хранительницы; наконец пятилетний сон подойдёт к завершению. Катриэль обогнал остальных воодушевлённо. Он замер у самых дверей. И был оглушён выстрелом. За маленьким окошком, разбитым от жара, инквизитор перезаряжал ружьё, вскинув брови так, будто оценивал по достоинству только что подстреленную тушу ребёнка. Катриэль притаился вместе со всеми, округлив от ужаса глаза. Инквизитор приближался и к ним, держа палец на спусковом крючке. Он был перед самой дверью, когда его товарищ заорал о помощи, и только тогда дорога вновь открылась. Неорганизованной группою, толкаясь и вздрагивая от страха, дети осуществили побег, следуя оставленным Хранительницей указаниям. Тогда все они поняли, что в моменты, когда спасаешь свою жизнь, города заканчиваются быстро, а минуты тянутся медленнее, чем возможно вытерпеть.       Для Последней Армии Вечности сожжение воспитательного лагеря было интересным опытом и уроком. Для Инквизиции ситуация стала подтверждением мифа о существовании «Неизвестных», похищающих детей. Следов они не оставили, не считая тела, клочки волос да пятна крови, но и те утонули в пламени — таким образом, Инквизиция лишила саму себя улик. Не повторяя ошибки, новый лагерь Хранительница приказала обустроить на окраине соседнего городка в просторном здании, находящемся под землёю. Из планировки о его былом предназначении можно было сказать немногое: просторные залы, где стены пахли металлом, комнаты, схожие скорее с казармами, нескончаемые коридоры, механизмы да трубы, тянущиеся под бетонным потолком. От старших бойцов приходилось слушать предположение, что здание служило в промышленных целях, и другое — о том, что закопанная металлическая коробка размером с шестую часть городка могла играть роль бункера во времена, когда в сих местах ещё не было лесов. На гражданской войне у всех, кто касался власти, несомненно, были основания скрываться под землёю, один из бойцов говорил. Катриэль не слишком вслушивался: его мало заботило прошлое здания, а куда важнее то, что здесь их не найдут. А ещё отсюда точно было не сбежать. Он сидел на тусклой деревянной скамье, что скрипела от малейших движений, и прокручивал в голове произошедшее. В пожаре Катриэлю не удалось разглядеть в деталях ни лиц, ни гордых фигур инквизиторов. В груди поселилось нечто схожее с любопытством, переплетённым с тревогою, точно он встал на краю обрыва, рассматривая другую его сторону, с коей наконец сошёл туман да позволил понять, что всё-таки иная сторона была; всё-таки мир был больше лесов и сохранившиеся после инъекций воспоминания не лгали. Что важнее того, Сагитта их всех всё-таки ненавидела: и бойцов Последней Армии Вечности, коих с той стороны прозвали «Неизвестными», и украденных детей, навсегда вычеркнутых из поспешной жизни в Империи. Нет-нет, Катриэль верил: это из него вычеркнули отражения куполов в городских прелых каналах да запах белых акаций, тянущих ветви прямо в окна с цветным узором; вычеркнули дом и семью, забрали родную землю из-под ног. Катриэль разочарованно вздохнул. Приближение Морры он почувствовал и продолжил рассматривать свои руки да выкрашенные в чёрный кончики обожжённых пальцев. За прошедшие пять лет Катриэль отрастил волосы, среди снежного бархата коих мелькали чёрные пряди; научился подбирать слова и более не питал робости, встречаясь со своими человеческими изъянами, а ещё усилия на тренировках поимели завидные результаты. Много чего произошло, на самом деле, и лишь две вещи оставались неизменными сквозь годы: отсутствие чувства принадлежности и холод Хранительницы. — Скверно вышло, — Морра пробормотала и приземлилась рядом. — Я не думала, что нас тоже будет истреблять Инквизиция... Может, это потому, что мы слишком взрослые, чтобы сойти за похищенных детей. А может, всё дело в том, что мы уже пообещали стать бойцами Армии. Теперь слишком поздно нас спасать. Я должна была понять раньше. Её внезапное излияние переживаний расположило к себе: Катриэль обернулся в сторону девушки, кивнув серьёзно. — Я иногда размышляю... Размышляю про всё происходящее; знаешь, Морра, каковыми бывают мрачные мысли, что никогда не дают заснуть? Они забираются ко мне, и я вижу первые дни в лагере. А иногда я вижу даже то, чего ещё не было, будущее... — Катриэль произнёс последнее слово совсем тихо. — Нехорошее слово, — Морра скривила лицо. — Я знаю. Но там, в будущем, мы станем бойцами, нас сделают аионинами и отправят в Сагитту. Мы увидим в переулке детей и, совсем как инквизиторы, сделаем то, что должны. Нас заметят всё те же инквизиторы, и ещё раз произойдёт то, что должно, и я сему поспособствую... Начнётся война и мы снова сделаем то, что должны; а мы застанем войну, Морра, мы застанем, ибо Хранительница говорила, я слышал, что нам остались жалкие десятки лет до становления Вечности. И как инквизиторы... мы будем как они вчера. — Мы сделаем то, что должны, — Морра кивнула. — Это хорошо. Разве это не хорошо? Лучше, чем ничего не делать. Лучше, чем спустить инквизиторам всё с рук, даже если мы станем как они; нет, нет, почему это мы станем как они?! В отличие от них, нас похитили, и мы ничего не выбирали. У нас есть только долг. — Ты права. Только долг. Но я, наверное, боюсь того, что мы должны, — Катриэль резко поднялся со скамьи, не встречаясь с приятельницею взглядами. — Извини меня. Я говорю вздор. Я ни в коем случае не желал подвергать сомнению правильность веры в идеалы Армии Вечности. Я бы никогда! Глаза Морры—светлые, совсем не такие, как у Катриэля—потеплели и стали мягким золотом. Она поднялась вслед за ним и похлопала по спине. — Я думаю, что мы должны делать то, в чём клялись, — Морра тихо сказала. — Чем бы это ни было. Мы же все в этом поклялись, мы же все будем вместе, правильно? Посмотри туда. Девушка указала в направлении противоположной стены: на полу да на таких же скамьях сидело несколько групп людей, увлечённых и тишиною мыслей, и печальными разговорами, и книгами, кои старшим удалось достать из Сагитты. До нового лагеря добралась только часть похищенных детей и целая четверть их были подстрелены инквизиторами, погибли в огне иль в завале. Катриэль верил, что выжили бы почти все, если бы Хранительница и старшие бойцы их не оставили справляться почти в одиночку. Он не позволял себе так думать, но понимал, что их поступок был эквивалентен деяниям инквизиторов. Убийцы. — Это наша семья. Поклявшись Хранительнице, мы поклялись им всем исполнять наш долг плечом к плечу. Как надёжные товарищи, правильно? — Морра продолжила, всё указывая на группы выживших. Катриэль узнал среди чужих ему лиц парня, коего пытался спасти. Его звали Урзеле и он был старшим из украденных однажды детей. В чёрной мантии, как и все, с вьющимися тёмными волосами да в окружении своих собеседников парень кивал головою и о чём-то болтал. Всем было ясно: ему недолго оставалось до последнего испытания и становления бойцом-новобранцем, а ни переселение, ни травмы не должны повлиять на сроки. Катриэль кинул Морре, не оборачиваясь на неё: — Извини. У меня на уме ужасные вещи, и я не могу делиться ими. Если ты не против, я оставлю тебя. Она проследила за его взглядом. — Не пытался бы геройствовать, — слова догнали и ударили в спину. — Им всем и так трудно тебе понять. А теперь подумают не то... Соглашаться с Моррою желания не было. Катриэль придушил раздражение ли, или досаду, или горечь и лёгкими шагами двинулся к группе из троих человек: Урзеле и двое его спасителей. Одна из них, Френаль, первая заметила приближение постороннего, отчего улыбка сползла со смуглого аккуратного лица. Катриэль остановился за спиною Урзеле, стесняясь встать с ним наравне. Тот обернулся, сыграв добродушное удивление. От него всегда приятно пахло хвоею, но теперь — пеплом и медицинским спиртом; и всё равно Катриэлю нравилось. — Как твоё самочувствие? — он не нашёл вопроса лучше. — О, ты... Я как раз желал тебя отблагодарить за... попытку. Признаюсь, мне было страшно и я подумал, что сей огонь станет мне наказанием за то, как я вёл себя в детстве. Френаль и ещё один человек неловко переглянулись, будто пытаясь придумать, как отговорить Урзеле от последующих слов. — Но я в порядке. Кажется, Надзиратели меня простили, ведь, ты знаешь, я теперь другой человек, и Они позволили добраться сюда живым. Только ожоги останутся. Урзеле поднял мантию и одежды под нею, продемонстрировав бинты вокруг всего тела. Катриэль смутился, стараясь не разглядывать его слишком пристально. Френаль неодобрительно шлёпнула Урзеле по рукам. — Катриэль. Уверена, тебе есть чем заняться, — она как можно деликатнее сказала, сощурившись в противовес тому враждебно. Засим Френаль потащила и Урзеле, и второго человека, чьего имени Катриэль из незаинтересованности не помнил, подальше. Он спросил вдогонку, не желал ли Урзеле встретиться попозже, но ответа не последовало. Катриэль остался один, наедине с гложащим его страхом и с чувством скорого неизбежного; будто простоял на месте, как пустившее корни дерево, гораздо дольше нескольких часов — долгие месяцы. Мимо сновали товарищи, хранители и изредка бойцы, но никогда в залы не приходила Хранительница. Урзеле под давлением своих друзей настойчиво избегал встречи, а Катриэль вскоре наивную затею бросил и всё не прекращал тщетные попытки откупиться от страха всесторонней подготовленностью. Через десятки недель усердных тренировок да борьбы с предчувствием оно оправдалось: Урзеле исполнилось шестнадцать лет, он стал бойцом, из него сделали аионина, а по ряду причин настал час и Катриэля.

***

      На сырых стенах коридоров горели свечи. Каблуки сапог совсем не издавали звуков, ударяя по бетону, посему Катриэль осторожно оглядывался, точно ожидая непредвиденного нападения. Старший боец вёл его к тёмной комнатке, где всё должно было то ли закончиться, то ли только начаться. Из всей группы доныне только Урзеле стал бойцом, как старший из похищенных однажды детей. Катриэль не был взрослее остальных, напротив, он был одним из младших. Однако новые тренировки первого новобранца предполагали напарника, на роль которых старшие бойцы не подходили, а переводить людей из других лагерей в нынешней ситуации было опасным: по следам в малахитовой лесной глуши блуждали инквизиторы. Беря во внимание его результаты, Катриэля сделали бойцом на год ранее положеного — в пятнадцать лет. Сначала Хранительница подозвала его к себе и спросила: «Готов ли ты сдержать данную клятву?» Катриэль с рукою на сердце кивнул. Засим ему назначили день, а старшие бойцы вдруг стали смотреть иначе, будто с сочувствием. Он искал Урзеле, желая вопросить о значении сих взглядов, однако товарища то ли не было нигде по собственной его воле, то ли Хранительница не желала их с ним встречи. Ежели так, то у неё вышло. День испытания неизбежно настал, да полутёмные коридоры побежали беззвучно под подошвами сапог. Сопровождающий боец остановился резко, часто моргая от беспокойства. Неровная металлическая дверь со скрипом отворилась. Катриэль переступил через порог в бесплотную тьму и вздрогнул, стоило за спиною послышаться хлопку. Дальнейшее было игрою в доверие без онного: чужие руки хватали за бумажные запястья, сажали на стул, не привязывая к нему. Пальцы сжали и собрали бархат прядей на затылке, пробежались по обрубленному однажды уху. В касании хищных ногтей Катриэль узнал Хранительницу; чьи-то тёплые ладони он не знал. Вынужденная покорность перебивала собою страх и лгала тем, чьи чёрные фигуры двигались по комнате: лгала, ибо покорность дерзновенно звала себя доверием. Уха коснулся кончик иглы и нечто чужеродное, всё ещё тёплое. Катриэль жмурился всю операцию, а от нестерпимой боли голова всё тяжелела. Во рту отпечатался металлический привкус. Нет, может, он жаждал оборонительных движений рук, топота ног, по крайней мере сорвавшегося болезненного стона. Только к спине было прижато лезвие — эдакое доверие Хранительницы, входящее по рукоять, ежель потребуется. Ворот чёрной мантии совсем промок от беззвучных слёз и багровых пятен крови, а сжатые челюсти сводило судорогами. Когда всё было кончено, к затылку Хранительница прижала шприц. Знакомая невидимая жидкость растеклась не по телу, но заискрилась тяжестью в мозгах, вороша их, точно роя землю да выискивая, где поселиться. Фигуры, сколько бы их ни было на самом деле, исполняли удивительный танец, орудуя иглами. Они все исчезли. Катриэль поднял дрожащую руку, страшась прикоснуться к своим новым ушам, но движение было перехвачено. Запястье объяла шероховатая кожа: фигуры закрепили плечевое лезвие. Рефлекторно Катриэль понял как обнажить клинок. Его блеск в темноте казался почти чарующим, рождённым из наваждения, но он помнил о подчинении-доверии слишком хорошо и помнил также про прижатое к спине оружие. В сей миг, когда власть лезвием гипнотизировала Катриэля, пропал стул, на коем приходилось сидеть. Он устоял на ногах и в оборонительной стойке обернулся на фигуры. Та из них, что была в едва различимой впотьмах маске, протянула руку. — Почётный аионин, остаётся последний шаг. В ладонях сопроводителя Хранительницы загорелась спичка, отдавая слабое свечение в комнату, сотканную, казалось, из небытия. Сей мрак в углах да вдоль стен сознавался безграничным пространством, уходящим дальше, чем кончался последний клочок земли. В жёлтых пятнах света стало заметно, как трое лиц всматривались в Катриэля с надеждою, —теперь точно с нею, теперь он точно себе не лгал— а Хранительница четвёртым лицом улыбалась. Маска её была закреплена на затылке, впервые обнажив грубые черты и алого цвета губы. Она взмахнула рукою плавно, даже нежно — в мягкости желтизны пламени. Её сопроводитель со спичкою в пальцах спустился на колени да зажёг свечи на плечах связанного человека. Свет пламени упал на стену, чем обозначилась по крайней мере одна граница комнаты. Катриэль спросил у себя: а горит ли человеческая кровь? У связанного человека были не просто отрезаны хрящи: уши были разворошены лезвием в багровое месиво. Взгляд был затуманен, а от криков его держало и изнеможение, и тряпки у рта. Волосы находились в критической близости от языков пламени. Капельки воска скатывались вниз по свече да на плечо. Внутри всё похолодело, когда человек вздрогнул, приглушённо простонав. — У стрельцов нет своих ушей, — низкий голос Хранительницы бился во тьме, как эхо колоколов. — Посему белые птицы забирали их у прескверных людей да подносили Надзирателям. Сей человек хладнокровно убил нескольких наших бойцов. Он убил твоих товарищей по крови, Катриэль Нейхардт. Хранительница приблизилась, коснулась лица рукою, как касалась бы мать. Подушечки пальцев сомкнули веки, и Катриэль послушался, не в силах справиться с ужасом. — Сие есть смерть — вечность мгновения закрытых глаз, — шёпот доносился над ухом. — Наши товарищи алкали жизни да победы, но почему человек их убил? Катриэль? — Он инквизитор. Хранительница с лишённой искренности нежностью приподняла за подбородок голову Катриэля и повторила вопрос: — Почему он их убил? — В сим его долг. Она резко убрала руки. Раздался лязг металла. — Почему он, не колеблясь, забрал жизни таких же, как ты, аионинов? — Они ненавидят нас, — Катриэль выдохнул. — Потому что нас поглотила иная сторона. Как города ненавидят леса, как пламя ненавидит деревья, сагиттарцы ненавидят аионинов. — Почему? — Хранительница продолжала. Она стояла близко, объяв одною рукою. В ней был сжат ржавый нож. — Мы забираем их детей. — Зачем? — Ради достижения Вечности. — Отчего же сагиттарцы нас ненавидят? — Они боятся закрывать глаза, — Катриэль в ответ прижал к шее Хранительницы плечевое лезвие. — Они боятся нас, потому что мы закрываем глаза пред Вечностию. — Закрой ему глаза, — Хранительница улыбнулась своим некрасивым лицом. — Не мсти врагу — научи его с закрытыми очами видеть Вечность. Он отдал тебе уши, попросил прощения, так прости его, Катриэль, и покажи ему ласковый приют Вечности. Она отошла так легко, будто к нежной коже шеи не был прижат клинок. Катриэль взмахнул лезвием резко, питая каждою фиброю своего бумажного существа написанный на душонке человека ужас. Воск прожёг его плечи, а волосы тлели от близости огня. Одна свеча кланялась вместе с судорожными движениями груди на вдохах, всё близясь к готовым к объятиям пламени одеждам. Катриэль замахнулся ещё раз, размытыми пятнами улавливая лица вокруг, контур маски Хранительницы, схожий с луною, да закинутую назад голову инквизитора. — Всечасна Вечность воздаёт блага благочестивым да прощёным, — Катриэль процедил. — Великие Надзиратели, позволяйте душе в огне глядеть же присно да вовеки веков. Клинок опустился заученным на тренировках лёгким движением, срезав волокна мяса да разрубив пополам свечи на плечах. Коснувшись пола, пламя померкло. Секунды до наступления вновь мрака Катриэлю хватило, дабы рассмотреть, как безобразна Вечность ли, иль смерть. Он попятился назад и напоролся в который раз на ржавый нож. Мир перед глазами вздрогнул и поплыл... Катриэль потянул за механизм — клинок вошёл обратно в ножны на предплечье. Обернувшись с резкостью беспристрастного воина, он отчеканил: — Как аионин с сего момента, я клянусь служить Великим Надзирателям. Как боец Последней Армии Вечности, я клянусь вернуть мир в первую точку его существования — в несуществование. Как ваш ученик, верховная Хранительница, Жрица Времени, я клянусь исполнять ваши поручения, поколе Надзиратели не направят нас в путь, что долог да тёмен. Катриэль Нейхардт подумал в сей мрачный час, что ни мысли, ни слова ему не принадлежали. Мозг всё ещё странным образом зудел, и след на затылке от инъекции также. Он в некотором помутнении попытался вернуть плечевое лезвие Хранительнице, но та приказала сберечь его. Тогда Катриэль, с трудом держась, вышел за порог тёмной комнаты. Запах крови последовал за ним; маленькие гранатовые пятнышки на сапогах не давали покоя. К горлу подступила тошнота, да тело в небывалом напряжении пробила крупная дрожь. Что он наделал? Катриэль по приказу Хранительницы выбрался из бункера впервые за последние месяцы. Свежий воздух ударял пульсациями в мозг, ветер драл кожу, и поглотившая город зелень плавила сухие глаза, тщась выдавить из них слёзы. Катриэль провёл снаружи, на крыше ближайшего грубого квадратного здания, четыре дня без сна и еды, каждый из них в душной дымке самозабвенно молясь всё следующему Богу: Раптор, Бледный Надзиратель, крыльями стрельцов соткавший само Небо; безропотный покой в сомкнутых веках Твоих уверяет не страшиться закрывать очей. Серпент, Вороной Надзиратель, раскинувшийся за пределами мира Небытием; в тенях голос Твой, Ты позволяешь бросать в Вечность взор. Альба, Белый Надзиратель, определивший в мире Суд да ниспославший в наказание болезни; дух Твой в каждом выдохе, Ты учишь видеть, наблюдая. Сияние, Алый Надзиратель, вдохнувший в оболочки разум; имманентность людскому Твоя разжигает пламя да селит в очах праведнейший гнев.       На пятый день Катриэль очнулся в незнакомой комнате, ныне принадлежавшей ему. Пресыщённая чем-то нелюдским аура прошлых дней покинула его. Вместе с нею ушла и былая стойкость. Катриэль с трудом сознавал, какие движения совершал и о чём бессвязно шептал, пока не ощутил, что щёк касалось нечто горячее. Тогда он прижал пальцы к искажённому горечью лицу — по нему наконец текли слёзы. Катриэль ощупал и уши: их новую заострённую форму, грубые швы, засохшую кровь. Ноги сами вывели его из комнаты, пусть были и едва ль в состоянии удержать потяжевшее от греха тело. Пошатываясь и истекая немочью из антрацитовых очей, Катриэль завернул за угол да врезался в чьё-то крепкое тело. Почувствовав запах хвои, он вцепился в широкие плечи и позволил ногам более его не держать. Рука молчаливого Урзеле придержала за поясницу, прижала к себе; второй он смахнул в заботливом жесте чужие бархатные волосы с лица да заправил за ухо. Пальцы его почти невесомо провели вдоль линии новых ушей нового Катриэля, кой стал из похищенного ребёнка гордым аионином. Ежель только гордым позволялось непростительно рыдать на плече у товарища. — Пожалуйста, не плачь, — Урзеле сказал мягко. — Мы же теперь оба... бойцы. Душегубцы, а не бойцы, Катриэль столь страстно алкал горько выплюнуть сии слова. Ком в горле не позволял, страх не позволял; клятва держать всё в тайне пред даже теми, кто знал, не позволяла. Катриэль постарался встать на ноги. Очень вовремя: из-за поворота показалась Морра. Заметив сгорбленную стать приятеля, покрасневшие глаза, обеспокоенность меж бровей Урзеле, она бросилась вперёд со всех ног и долго ещё трясла Катриэля из стороны в сторону, выманивая из него по отдельным слогам все гложащие его чувства. Урзеле почтительно кивнул и ретировался, когда Катриэль, пусть и вскользь, но упомянул произошедшее на испытании. Морра испытала излишний интерес к его словам, но всё-таки дала товарищу пространство и время взять себя в руки.

***

      Через неделю жизнь вернулась в привычный поток с небольшими только различиями: теперь на тренировках использовались плечевые лезвия под надсмотром старших бойцов, а ещё Катриэль и Урзеле занимались вместе. Несколькими месяцами иль полугодом позже в новобранцы вступят и все остальные, кто станет соответствовать требованиям по возрасту да физической подготовке. А пока они были единственными, каждое утро Катриэль встречал товарища в просторной пустой сырой комнате с длинными деревянными лавками у одной из стен. Не только тренировочный зал, но и всё здание, как склеп, впитывало безжизненность земли, и особенно явно Катриэль ощущал сие, касаясь пальцами стен да замечая в углах тёмные пятна плесени. Он просыпался ранним утром—пожалуй, раньше, чем вставало солнце, ежели его приходилось бы видеть— и спешил на дополнительную тренировку с Урзеле. В сонные минуты, покуда коридоры не кончались да проникали холодным бетоном под кожу, Катриэль чувствовал запах плесени столь отчётливо, точно в иной час его перебивали запахи товарищей. Обычно Урзеле, бодрствуя со второй половины ночи, нападал с самого входа в зал, чем моментально сметал сонливость. Катриэль уворачивался проворно, привыкший к подобному приветствию, и принимал оборонительную стойку. Ему нравились искры, высекаемые из-под удара лезвия о лезвие, нравился характерный лязг; нравилась лёгкость в теле и жжение в мышцах, искрами от фейерверков ползущее меж волокон. Катриэль любил, когда Урзеле прекращал осторожничать и побеждал раз за разом, ударяя клинком о наружные рёбра брони иль бросая на пол. Товарищ был сильнее, проворнее, предрасположеннее ко всем необходимым в бою качествам; может, у него был талант, одарённость или некоторое сего подобие, ведь не просто так он оказался единственным выжившим из первых детей в лагере. Все навыки Катриэля же были результатом труда, готовность к коему породило уже ничто иное, как отчаяние. Иногда, стоило дыханию сбиться, а рукам начать от усталости дрожать, он мечтал о другой жизни, отвлекался слишком часто и справедливо оказывался побеждён на тренировке. И исключительно в её процессе Катриэль забывал о том, чего ему стоило находиться здесь. Урзеле протянул руку, предлагая побеждёному подняться. Он улыбался дружелюбно, поддавшись всем телом вперёд, и Катриэль ощутил, что покраснел совсем не от усердия на тренировке. Постепенно в комнату вваливались остальные их товарищи, посему внимание Урзеле естественным образом распространилось на них всех и в особенности на Френаль. Девушка сама подбежала к нему и едва ли позволила по крайней мере поприветствовать кого-то ещё, засыпая приятеля бессмысленными фразами формального характера. Катриэль не слушал их, выискивая среди товарищей Морру первые минуты. Та так и не объявилась в комнате. Катриэль обернулся обратно на беседующих Урзеле и Френаль. Спросив про результаты сегодняшней утренней тренировки, девушка поинтересовалась: — Ты же победил? — Мы не соревнуемся, — отозвался вместо товарища Катриэль. Он поровнялся с Урзеле, в горделивом жесте не спрятав клинок обратно в ножны, но удерживая его над полом. Френаль поджала губы. — Я бы с удовольствием посмотрела бы на ваше соревнование, а не тренировку, — ненавязчиво подвела она. Конечно, «ненавязчиво» оказалось не самым точным описанием, ибо в следующее мгновение Френаль крикнула, и голос её эхом отразился от высоких стен: — А устроете его сейчас же? — Я не думаю, что старшие одобрят подобное решение, — Урзеле ответил спокойно. — Им и утренние тренировки не по душе, поскольку мы остаёмся без надсмотра. — Уже в глотке сидит всё, — Катриэль выругался. — Тренировки, теперь соревнования... Ты не думала, что мы устаём? Более того, тебе есть чем заняться, Френаль, кроме того, чтобы пялиться на Урзеле. Девушку замечание не на шутку задело: скрестив руки на груди, она выдавила из себя острую, как лезвие, улыбку. — Поверить не могу, что мне приходится слышать сие именно от тебя. — Скоро придут старшие. Не будем ссориться, — Урзеле похлопал обоих по плечам. Катриэль проводил Френаль злостным взглядом. Как Урзеле и сказал, вскоре в комнату вошли старшие бойцы, а вместе с ними и Морра. Первоначальную радость встречи вытеснило осознание точно так, как оно выбило и почву из-под ног. Один из бойцов тащил Морру по полу за шиворот. Девушка зря старалась дать отпор — держали её крепко, а другой боец шёл за нею с обнажённым клинком. Морру швырнули на пол. Катриэль сделал в её сторону шаг, но за плечо его придержал Урзеле. Если на его лице застыла тревога, то на лице Катриэля страх: поджав губы, он оглядывался с одного старшего на другого, выискивая подсказки в их резких жестах. Остальные их товарищи зрителями держались ближе к стенам. Ко всеобщему удивлению, в комнату вошла сама Хранительница. Сиюминутно поднялся гул голосов. — Тишина! — она рявкнула, вскинув подбородок. Рога костной маски, сродни силуэту тонкого месяца, качнулись. Хранительница подошла к Морре, дышащей тяжело. Девушка сжимала ладони в кулаки, сгорбившись над леденящим колени полом. — Морра, повтори то, что ты сказала, будь добра, — Хранительница присела перед нею, отчего длинные чёрные одежды растянулись чернотою ночи вокруг. — Я прошу прощения. Я никогда не подумала бы подобным образом! Я имела ввиду вовсе не то, что сорвалось! Хранительница провела ржавым ножом по полу. Стать её была расслабленною, и она поднялась обратно на ноги, потянув за предплечье и Морру. Девушка не поднимала взгляда в направлении товарищей. — Скажи им, о чём ты имела наглость подумать. Скажи то, что озвучивать вы не имеете права. Прижатый к груди нож заставил Морру говорить. — Методы Последней Армии Вечности продиктованы Великими Надзирателями и посему не поддаются сомнениям. Я не могу сказать, — девушка, напряжённая до предела, старалась даже не шевелиться. Хранительница бросила её, как бездушный мешок костей, обратно в пол. Она переглянулась со старшими бойцами, кротко стоящими поодаль, и вздохнула. В сим вздохе было столько спокойствия, что Катриэль посмел подумать, что всё страшное осталось позади. В последующий миг Хранительница вонзила нож Морре в ладонь. Насквозь. — Морриса Хирш взяла на себя право критиковать волю Надзирателей, — Хранительница провозгласила громче, чем девушка кричала. — Прознав то, что знать воспрещено, она выразила нежелание поступать должным образом, чем проявила в высшей мере неуважение к самим Надзирателям. Катриэль не мог разглядеть досконально, но ему показалось, что Морра плакала. Если бы Урзеле не впивался со всей силою ему в плечо, он метнулся бы к ней, ни о чём не думая. Френаль прижала руку ко рту, а некоторые из присутствующих старались не глядеть в сторону нарушительницы. Катриэль, как, должно быть, и они, не мог смириться с мыслью, что именно Морра, убеждённая в необходимости подчиняться гораздо больше многих, позволила себе озвучить запрещённые мысли в присутствии старших бойцов или даже Хранительницы. И всё от любопытства! — Заприте её да прикажите хранителям провести терапию с самого начала, — Хранительница кинула старшим бойцам. Она вынула из ладони Морры нож, однако та не двинулась, так и вцепившись в пол пальцами. Катриэлю то было знакомо, он подумал, и оттого ещё сильнее возжелал по крайней мере утешить приятельницу. Морру схватил за ворот накидки старший боец и поволок обратно в сторону выхода. Она не отбивалась, прижав к груди кровоточащую ладонь. — Продолжайте тренировку. Помните, что Надзиратели не потерпят предателей да дезертиров. У вас есть долг. Только чёрная ткань и дёрнулась в тяжёлом воздухе, как Хранительница исчезла. Оставшийся старший боец выглядел смущённо и неуверенным голосом приказал ученикам сгруппироваться для тренировки. Катриэль недвижимым деревом замер пред пятнышками крови на бетонном полу. Казалось, все жизненные силы сползли невидимыми корнями к земле и поглощали пульсациями багровое, бережливо да без остатка. Он сдвинулся с места только тогда, когда старший боец толкнул в сторону. Весь последующий день товарищи несколько раз приглашали Катриэля провести некоторые отрезки времени с ними, однако он напрочь отказывался. Отчуждение стеною взростало меж ним и остальными; ранее на сие были причины, а ныне Катриэль настолько привык держаться в стороне, что единственною характеристикою товарищей стало «чужаки». К тому же, после становления новобранцем он всё чаще ловил себя на мрачных мыслях—куда тяжелее прежних—и перестал видеться даже с Моррою. Поколе та была заперта, они и не увидятся; а что произойдёт потом, что они с нею сделают? Катриэль отказывался от мыслей о столь далёком будущем, он хоронил Морру уже сейчас. Он уходил так глубоко в свои размышления, проклиная целый мир, и стена меж ним и сим миром обращалась в пропасть, темнее и шире с каждым днём. Катриэль уже не знал ни на коей из сторон он стоял, ни кто его окружал: не столь давно сошедший туман вновь покрыл будто даже не окружающий мир, но собственный взор. Хуже всего было то, что Катриэль, сколько бы не искал сего в глубинах душонки, почти не жалел о некоторых своих уже довольно давних деяниях. Он заключил, что учения Армии влияли сильнее, чем приходилось думать, и против воли сии истины просачивались сквозь кости, точно никакого рода власти над собой Катриэль никогда не ощущал.

***

      В один из темнеющих вечеров Катриэль сидел один в тренировочной комнате, с трудом удерживая себя от того, чтобы разбить и голову, и стену, да закопаться в земле. Поддавшись напряжению, он стал ходить из стороны в сторону, обнажив клинок и гневно разрезая им воздух. Может, именно события прошедших недель вместе с гложащими чувствами повлияли на следующую сцену, а может, при любом другом разветвлении истории сему неизбежно пришлось бы случиться. Неподалёку оказалась Френаль. Сначала она зашла осторожно, а заметив Катриэля, подошла с, думалось, дружескими намерениями: хотела ли она в очередной раз утешить после заключения Морры иль что угодно ещё. Только первым, что Френаль сказала, стало: — Мир тебя задавит, ежель ты продолжишь поддаваться печали. И под «миром» я подразумеваю скорее Армию... Катриэль воздержался от дальнейшего насильственного отношения не столько к воздуху, сколько к собственным рукам, страшно болящим от резких движений. Он спрятал клинок обратно в ножны с щелчком механизма да обернулся с привычно невозмутимым лицом, не выражающим и долю того, что приходилось испытывать. — Я всего лишь даю тебе совет. Мне жаль Морру. Я не хочу, чтобы ситуация повторилась с кем-либо ещё, даже если им окажешься ты, — Френаль вздохнула. — Когда такое происходит, всем становится снова страшно. Не заставляй никого думать, что ты собираешься последовать за Моррою. — Какие из вас всех выйдут бойцы, ежели ваш боевой дух столь легко сломить, — пробормотал Катриэль. — Какое у кого-либо может быть право проявлять таким образом, такой привязанностью друг к другу страшную слабость... Он развернулся резко да ударил в стену кулаком. Приятная боль растеклась от костяшек к локтю да дрожь пробила руку. — Сие есть не слабость, — Френаль опасливо проследила за тем, как собеседник встряхивал ладонью. — Мы не дожили бы до сегодняшнего дня по одиночке. — Я ненавижу одиночество, — Катриэль выплюнул горько, беспокойно двигаясь из стороны в сторону да стараясь не смотреть в лицо Френаль. — Сильнее одиночества я ненавижу только людей — вот настолько банально! Ненавижу, что никогда не могу вписаться, и ненавижу, что не могу быть кем-то без них. — Мы не столь разные, как ты думаешь. Катриэль вперил чёрный змеиный взгляд во Френаль, заставив её сделать шаг назад от его беспокойной фигуры и рваных жестов. — Почему ты не с Урзеле? Разве вы не проводите вечера вместе? — он прошипел. — Я уже озвучила причины, по коим я здесь. — Ты много берёшь на себя. — По крайней мере я не изолируюсь, не пытаюсь утопиться в глупых мыслях! И не избегаю проблем! — Френаль толкнула собеседника в плечо, стараясь привести его тем самым в себя. — Знаешь, как я решаю проблемы?! — Катриэль рявкнул. Он перехватил руку девушки, когда она попыталась отодвинуть его от себя. Френаль было несложно опрокинуть на пол и ещё легче ударять её ногою. Много участия Катриэль не питал, поскольку она едва ли противилась — только закрыла руками лицо и делала слабые попытки увернуться. Он схватил её за ворот, без труда поднял и прижал к стене. Катриэль прорычал ей в лицо: — Тебе даже представить трудно, сколько во мне ненависти. Он размазал Френаль по стене и швырнул в сторону длинной лавки. Девушка схватилась за неё, как за спасительную опору, и поволоклась подальше, о чём-то невнятно, слабо шепча. Катриэль нагнал её и пнул. Френаль вскрикнула и осталась лежать на полу. — Так много ненависти, столько любви и невыносимо, чтоб вас всех, много страха, нет-нет, настоящего ужаса! — Катриэль срывал голос. — Я не знаю, что мне теперь делать, я уже ничего не знаю! Френаль старалась даже не дышать, сжавшись и приготовившись к дальнейшим ударам. Катриэль не стал к ней прикасаться более — она не давала отпора, а избивать товарища на полу... Он крикнул и пнул скамью так сильно, что та перевернулась со страшным грохотом. Катриэль метнулся ко входу и пробежал мимо вошедшего на шум старшего бойца. Не успел он пройти и один тёмный, смердящий плесенью коридор, как старший боец догнал его и развернул к себе. Теперь уже Катриэль не противился. А часами позже покорно сидел перед столом Хранительницы. Она стучала ногтями по столу. Маска была молчалива, однако глядела с явно ощутимым осуждением: настолько, что по затылку ползли мурашки. Внутри, впрочем, настало недолгое затишье. Катриэль не знал, как его накажут за поступок, но был готов ко всему на свете; и был готов сотни раз повторить содеянное с кем угодно. Повторял бы до последнего мгновения жизни. Хранительница долго молчала, а после сказала задумчивым тоном то, что в данной ситуации он ожидал услышать менее всего: — Ты до ужаса меланхоличен. Все твои рассуждения, весь идеализм делают из тебя романтика, Катриэль. Он дёрнул плечами, выражая безразличие. — Я осведомлена о каждом твоём слове да действии. Я знаю тебя лучше, чем себя знаешь ты, — Хранительница склонила голову. — Скажи мне, тебе приходилось видеть, чтобы старшие бойцы заметно переживали по столь несуразным вопросам, как те, о коих размышляешь ты? Ты слышал, чтобы они предавались идеалистическим мечтам, строили мораль да обсуждали со своим же отражением будущее? — У нас есть только долг, — Катриэль процедил. — Тебе недостаточно сего? Он выпалил: — Но во мне есть нечто гораздо большее! И в мире, сколько всего в мире? Скажите, ответьте мне: есть ли в сим мире что-то, кроме долга, чем я могу владеть, как боец Армии? Наверняка подобную мысль выразила в своё время и Морра, Катриэль подумал. Хранительница приблизилась. Она похлопала по плечу, и полые вырезы маски казались добрым мраком ночи. — Ты — боец Последней Армии Вечности. У тебя есть долг и ничего более. Для солдата сие противоестественно — быть романтиком. Ты выбираешь одно, Катриэль, и за тебя уже выбрали. Бойцы, как ты, не должны питать ни страха, ни сомнений, ни любви. Хранительница говорила ещё много глупых, довольно банальных вещей. Слушая их всех, Катриэль понял совсем не то, что ему пытались внушить: он понял, что ему не давали права на себя. Может, пять лет назад он согласился бы с каждым словом; может, он боялся бы думать иначе. Но сейчас Катриэль ненавидел Хранительницу так, как мог бы ненавидеть свою мать; и она с материнским эгоизмом желала дотянуть его до угодного ей положения. Рука на плече сжалась и Хранительница толкнула его к точке невозврата единственной фразою: — Через три дня ты участвуешь в операции.

***

      После сего многое переменилось. Злость копилась в груди долгие годы, медленно, как течёт песок в старинных часах, и только сейчас Катриэль мог почувствовать, что был по-настоящему зол, несколько даже несвойственно ему яростен. Он злостно оглядывался, проходя по коридорам и вынашивая глубоко внутри тёмную бурю из ненависти и страха, из невыносимого ощущения нехватки чего-то предельно важного: уже не чувства принадлежности, даже не любви, нет, он жаждал иного, но не мог подобрать слов. И Катриэль знал, что теперь ему было почти нечего терять; что он потерял и подругу, и товарищей, и всяк уважение с их стороны (кто бы общался с неуравновешенным!), и Хранительница собиралась использовать его по назначению, выбросив на операцию, как бездушного, вырезанного из бумаги солдатика. Один человек оставался — неподъёмный якорь. Только бы перерезать связующий их с ним трос. Злость не имела ни начала, ни конца, и одолевшие эмоции били ключом, даже не собираясь уступать место истощению. Катриэль намеренно выждал и врезался в обескураженного Урзеле в тёмном коридоре. Парень был последним, потому он впился в его плечи, глядя сверху вниз на удивлённое лицо, и признался: — Я избил твою Френаль! Знаешь, почему? Потому что я могу! Потому что я больше, чем боец! Но, может, я просто страшно болен! Вопреки ожиданиям, Урзеле не злился, не упрекал его в предательстве Армии и всех их товарищей заодно. Он даже не отвернулся — а Катриэль столь сильно желал, дабы Урзеле оставил их приятельство, и тогда ему точно, точно было бы нечего терять. Урзеле только убрал напряжённые руки со своих плеч и улыбнулся мягко, как всегда, но теперь он был ниже Катриэля, а посему улыбка казалась тому ещё нежнее. — Френаль будет в порядке. Ты не перестарался. Не переживай... — Как ты не понимаешь! — Катриэль крикнул. — Разве можно избивать товарищей вот так легко? Разве так нормально, разве ты можешь после сего зваться мне приятелем? Урзеле даже не отодвинулся, пусть перед ним размахивали руками и метались туда-обратно, как мечется пойманная в клетку птица. — Мы бойцы, — парень покачал головою. — Мы бойцы Последней Армии Вечности. Ты не сделал ничего, что выходило бы... за рамки. Но я могу тебя понять. «Нет, не можешь, — Катриэль подумал. — Настолько между мною и вами всеми огромная разница! Мы выросли в одном месте, так почему же всю неправильность происходящего вижу один только я!» Но Катриэль ничего не сказал. Он схватил Урзеле за голову и импульсивно притянул к себе. И тогда от него точно отвернулись бы: разве мог настоящий боец позволить порочить свою честь? Все узнали бы, какой он, Катриэль Нейхардт, всегда был неправильный, отвратительный, и все, совершенно все встали бы против него, а тогда весь его страх точно-точно перешёл бы в решительность — и он, не имея даже долга, поставил бы на кон себя! Он бы по-настоящему сбежал. Руки Урзеле легли на бёдра, и губы его были слишком податливыми. Катриэль пришёл в себя в полной растерянности только в его комнате и с разочарованием осознал, что Урзеле не станет отвергать его. Вся кровь в жилах была горячей, как уголь из печи, а над дыханием не удавалось взять контроль. Даже так, Катриэль не испытывал вовлечения в происходящее и, ему думалось, просто делал то, что должен — эдакая солдатская привычка. Тело в руках он хотел в лучшем случае сжечь своим; в худшем — повторить с ним то, что произошло на последнем испытании с инквизитором. Урзеле всячески извивался, постанывая и растеряв всю свою былую сдержанность. В один момент он притянул Катриэля за затылок ближе к себе и зашептал совершенно нелепое, едва различимое: «В горящем здании...», «...я столько колебался...» и «Странно в сим признаваться, но всё-таки я уже давно...» И Катриэль тогда осознал всю трагедию человеческой нерешительности: как всё сложилось бы, ежели он не побоялся бы признаться Урзеле годом ранее, когда ещё был наивно в него влюблён? Как всё сложится в будущем (глупое, глупое слово), ежели он не решится сбежать? Засим всё закончилось. Катриэль сидел на краю матраса с наконец утихшей бурею в груди. Он едва ли что-либо помнил и едва ли различал настоящее — все мысли заняло будущее, как необъятное полотно, написанное на незнакомом человеку языке. Только движение где-то за спиною вернуло внимание к нынешнему моменту. — Знаешь, нас убьют, если узнают. Буквально убьют, — Урзеле пробормотал. — После нарушения сразу нескольких правил... Что-то в его тоне переменилось. — Значит, держи рот на замке, — огрызнулся Катриэль. — Хотя бы три дня. А засим... — И тебя тоже взяли на вылазку, — Урзеле вздохнул печально. Вот, что переменилось: больше не было в нём натянутой вежливости, больше не было хорошо скрытых намерений. Всё-таки быть солдатом всегда значило не быть никем более — даже собою, и тогда ни переживаний, ни намерений не ставало. Ни Урзеле, ни Катриэль бойцами друг для друга более не были. И кем бы их ни считал Урзеле: товарищами по несчастью, приятелями или любовниками — для Катриэля он оказался якорем для его решительности. Не тем якорем, что прочно закрепляет чувство, но тем, что тащит на дно. На вылазке Катриэль лишь убедился в том, что ему стоило бы избавиться от Урзеле, ежели остался только он.       Всё дальнейшее произошло быстро да осталось туманными отрывками в воспоминаниях. Катриэль помнил, как поднимался на поверхность вместе с рассветом, и как пошёл вслед за старшими бойцами вместе с Урзеле. Помнил, как последний постоянно на него оглядывался, и помнил, как быстро закончился лес и как скоро они оказались в городке на границе — в Авриге. Несколько колец на небе казались совсем бледными, как и весь-весь горизонт. Бледнело и лицо случайно встреченного человека: сначала от ужаса, засим от потери крови. Старший боец даже не поколебался. Катриэль спрятал тело в переулке и догнал свой отряд. Двое детей сидели на окраине дороги, все в грязи — возможно, сироты или из неблагополучной семьи. Они играли с камнями. Катриэль глядел на них первые несколько мгновений и всё не мог понять, чего сердце от него просило: сбежать или защитить их. Когда старшие бойцы сгруппировались для максимально тихого исполнения своего долга, Катриэль отвёл взгляд и всё время, до самого конца операции, разглядывал затылок да шею стоящего перед ним Урзеле. Хрупкая глотка его просила одного — лезвия; единственной возможности набраться решимости. И отчего-то Катриэль сей мысли не страшился. Она его в худшем смысле сего слова влекла. Он играл глухого, слепого, немощного — делал всё, дабы отсутствовать, и ему сие удавалось лучше, чем всё прочее, чего от него могли ждать. Вернувшись в лагерь, Катриэль отчитался вместе со старшими перед Хранительницею. К его удивлению, они не смели высказываться о нём негативно иль неоднозначно в её присутствии, а сама Хранительница кивала да наверняка ухмылялась своим некрасивым лицом за маскою насекомого. Вскоре она отпустила весь отряд. Катриэль хотел было направиться к себе, но его окружили несколько товарищей. Их интересовали подробности: старшие ими не делились, а так хотелось знать. Совсем растеряв страх, Катриэль им ухмыльнулся и пробормотал: — Исполнение долга — вот, что происходило, что ждёт вас и что... ждёт вскоре меня. «Однако пусть сим будет мой личный долг пред самим собою, — мысленно он добавил. — Ежели я больше, чем боец. Ежели я романтик, а вы их ненавидите, Хранительница». И хотя товарищи расходиться не собирались, на помощь пришёл Урзеле, разогнавший толпу одним взглядом. Извинившись за неудобства, все разбрелись обратно по углам зала. Катриэль благодарно кивнул приятелю и собирался было наконец обдумать всё произошедшее и, возможно, найти силы встать против всей воспитавшей его Армии Вечности, как вдруг Урзеле схватил его за предплечье, поддался вперёд и шепнул нечто наподобие «пойдём-ка». Ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. — Что-то важное? — Катриэль поинтересовался, когда они приблизились к комнате Урзеле. Рука того вполне исчерпывающим ответом скользнула с предплечья выше, засим легла на грудь и обернулась вокруг поясницы. Катриэль напряжённо оглянулся, но никого в коридоре на первый взгляд не было. Урзеле неловко открыл дверь, не заперев её на задвижку за ними двумя, и прижался всем телом к нему. Катриэль попытался отойти, но как бы он ни убирал с осторожностью чужие руки, они вновь касались его. — Оставь меня, — он всё так же подавленно пробормотал. — Урзеле... Те дети... Я не могу, мне нужно прийти в себя. — Разве я тебе не помогаю с сим? — удивился парень. Оказавшись опрокинутым на матрас, Катриэль пытался пнуть Урзеле и даже ударить его под рёбра. Но отчего-то бить во всю силу он не мог, а парень с лёгкостью уворачивался и в конце концов совсем обездвижил Катриэля, сжимая одной рукою его запястья вместе, а другой очерчивая пресс любовно. — Урзеле, перестань, — Катриэль нахмурился. — Перестань, мне нужно побыть одному. Стоило второй руке спуститься ниже, и Катриэль всё же нашёл в себе волю ударить в полную силу: только тогда Урзеле отошёл. Но продлилось то недолго и вскоре он снова приблизился. Катриэль отбежал от него в другой угол комнатки, не желая сражаться ни в нынешнем месте, ни в ситуации. Урзеле был и выносливее, и сильнее физически, и хотя Катриэль, как и любое другое дитя Альбы, был крайне высок, он также обладал и не самым крепким телосложением, несмотря на все тренировки. Вместе с усталостью после вылазки да эмоциональным истощением всё вышеперечисленное приводило к банальному выводу: постоять за себя Катриэль не мог. Он сказал Урзеле ещё пару слов, пытаясь убедить того, что он не желал близости ни в коем случае; воскликнул, что сие есть насилие. Урзеле не воспринял всерьёз ни его лепет, ни избиение Френаль ранее. И хотя, борясь со своею агрессивной натурою, он старался вести себя вежливо да обходительно, Урзеле всегда был настоящим бойцом, —таким, каких желала видеть Хранительница,— и посему он не видел ничего постыдного, ничего негуманного в насилии. Катриэль хватался то за матрас, то за волосы Урзеле, то за его спину, и его сознание не покидали две довольно простые вещи: Во-первых, он был страшно разочарован. По большей части именно в себе — за подобный выбор. Во-вторых, Катриэль сквозь скрежет зубов и сдерживаемые стоны осознал, что всё, в чём он убеждал себя ранее, было жалкими оправданиями для его боязливости. Он не поменялся. Он всё ещё был трусом. Катриэль решил твёрдо и безвозвратно: он убьёт Урзеле при следующей вылазке и сбежит. Ему нечего ждать, и решимость не наступит, ежели он не придёт к ней сам.

***

      Днями позже случилась ещё одна вещь, что помешала бы Катриэлю исполнить его дерзкое желание. Он шёл на утреннюю тренировку с мрачными мыслями: в холодном зале должна была произойти первая их с Урзеле встреча после произошедшего, и Катриэль не мог пообещать даже себе, что сумеет остаться спокоен. Он медлил, царапая по пути стены ногтями, и на ощупь те были точно склеп: душный, плесневый, заброшенный всем миром. И совсем скоро закончившийся: порог пустой тренировочной комнаты оказался за спиною. Катриэль остолбенел — он и не смел надеяться, что сия встреча настанет вновь. Поставив одну ногу на скамью, перед нею стояла Морра да методично растягивала прижатую сапогом резинку. Катриэль выкинул из головы всё, что только могло его беспокоить, и даже позволил себе позабыть о том, насколько ненавидел и Хранительницу, и старших бойцов, и своих слепых товарищей, и всю-всю Армию Вечности. Пожалуй, в сей момент Хранительницу и целую жизнь он непередаваемо любил, ибо без них никогда не было бы его драгоценной подруги с бумажной кожею и совсем без меток на ней; со сломленной волею и неугасимой жаждою воспротивиться власти. Катриэль подбежал беззвучно и прежде, чем успел что-либо сказать, обнял Морру за плечи со спины. Девушку сей жест не на шутку перепугал: она развернулась в руках да ударила коленом под дых. Катриэль согнулся от боли пополам, но всё же выдавил из себя радостное: — Морра. Она не отвечала и не сдвинулась. Причину тому Катриэль понял только тогда, когда выпрямился: Морра закрыла ладонями лицо, скрывая то ли стыд, то ли вину, то ли ярость. — Морра... — и ничего больше сказать Катриэль не мог. Девушка тщетно пыталась спрятать слёзы. Катриэль хотел было её утешить, но совсем не знал как. В конце концов, она сама провела по лицу рукою и оскалилась, процедив: — Я их ненавижу. В зале было темно. Однако даже в сим мраке бумажная кожа двоих, белоснежные их волосы казались пятном отражённого света. Морра щурилась холодно, как мог быть холоден человек, растерявший всё. Катриэль, по-змеиному глядя в сторону от неё, вздохнул: — Я тоже. И рядом с нею он снова видел будущее. Не метафорически.       В противовес долгожданной встрече с Моррою, произошло кое-что ещё: слухи расползлись быстрее положенного, были ли виною тому действия Урзеле в коридоре иль незапертая дверь в его комнату. Во всяком случае, Катриэль не мог не ощутить общего несколько враждебного к нему настроя и постоянных взглядов на него да на Урзеле. Он избегал встречи с последним (насколько сие было возможно в одном зале), отлынивая от тренировки, и заместо сего находился рядом с Моррою. Та не отвечала на вопросы, не оборачивалась на друга и совершенно не отвлекалась от бессмысленной, скорее механичной разминки. Несколько раз к ним двоим приближался старший боец, но высокой должности он не занимал, а посему Катриэлю хватало лишь выразительно приподнять брови, дабы убедить его не вмешиваться. Всё-таки особенное отношение Хранительницы к нему имело свои преимущества. Ближе к вечеру, когда Катриэль скрашивал одиночество Морры своей молчаливою компанией, к ним приблизилась группа людей. Среди них была Френаль, что прятала от Катриэля мстительный взгляд. Чуть вперёд вышел один из товарищей и отчеканил: — Тобою были нарушены правила. Катриэлю вдруг сделалось смешно: он покачал головою, с трудом сдерживая ухмылку. — Какие? — поинтересовался ехидно. Морра, к его удивлению и сожалению, прислушалась к разговору. — Ну... Серьёзные! — говорящий смутился. — И Хранительница спустила тебе всё с рук! Взяла на операцию! Френаль не сдержалась и вмешалась: — Она на твоей стороне, Катриэль, лишь потому, что ей не известно про тебя всё! Всё самое отвратительное! Тревога возникла в груди; Катриэль не подал виду и подошёл к группе людей достаточно близко, дабы внушить им чувство небезопасности. Он ожидал, что его придержит, как и всегда, Морра, но подруга лишь со внезапным интересом подпёрла руками голову. — Что вы хотите от меня? — Справедливости, — Френаль продолжила до того, как успел ответить её товарищ. Она жаждала сказать нечто ещё, но натянутая дерзкая улыбка вдруг сползла с её смуглого лица. Френаль отступила, безобидно выругавшись, и махнула рукою раздосадованно. Её товарищ хмыкнул и с самодовольным видом закончил за неё: — Или мы все, как товарищи, на одних условиях, или тех, кто принижает нас, не станет. — И что это должно значить?! — Морра поднялась. Боевой её настрой напоминал прежний. Катриэль, узнав его, даже почти прекратил страшиться того, к чему клонили люди перед ним. Только минутная его радость быстро потухла. Стоило словам сорваться с чужих уст, как он не смог справиться ни с отвращением, ни с ужасом, ни со стыдом: и уже точно знал, что для него не было пути назад. — Наши комнаты в одной части коридора, помнишь? Прикрой меня, и мы ничего не расскажем Хранительнице про твои с Урзеле... дела, — товарищ начал было безобидно. — Прикрыть? Меня во всяк случае не касаются ваши дела, — Катриэль так же беззаботно фыркнул. — Да? Тогда ты отдашь мне Морру? Она почти бросилась в самооборону. Катриэль, на мгновение потеряв из-под ног землю, оттянул её за себя и крикнул парню: — Как ты можешь..! Некоторые люди из группы предпочли отойти, но Френаль, явно наслаждаясь местью да отстаивая свою честь, и её товарищ остались стоять на месте. Тот приблизился и бесцеремонно схватил Катриэля за ворот. Он улыбнулся: — Я поставил условие. Отдай мне свою подругу. Ты же ненормальный, тебе она незачем... А я хорошо знаю, чего я хочу. И кого. От подобной прямолинейности опешила даже Френаль, а Морра и вовсе растерялась, вцепившись в руку, что огораживала её. Катриэль всем болящим сердцем желал прижать дорогую подругу к себе и не подпускать к ней всё происходящее, ни одного из сих людей: они все были не такими, как они двое, они все были грязными да подлыми тварями, душегубцами да трусами! И ничего, ничего святого не было в том, чтобы быть бойцом. Даже на стороне Великих Надзирателей солдатский разум был лишён всего, что делало человека человеком; и всего, что Катриэль смог в себе полюбить. Он не выдавил ни слова в свою защиту и страшно себя за то корил. Катриэль схватил Морру и потащил её прочь от подонков, именно сим словом называя их раз за разом.       В следующий раз они появились той же группой, как стервятники. Когда Катриэль оказался рядом, было слишком поздно: его оттаскивали старшие бойцы, спешащие на операцию, а Морру тянул в сторону парень. Рядом стояла Хранительница, провожающая отряд, и некоторые приближенные к ней старшие бойцы. Они могли догадываться, что происходило. Всем им было безразлично.       Всё время до операции Френаль и остальная компания не попадались даже на глаза. Когда настал решающий день, Катриэль был по-особенному спокоен — таковым он, по крайней мере, проснулся. На подготовку было мало времени, и Урзеле он увидел рано — когда ещё умывал лицо. Парень подошёл шумно и протянул руку к чужой спине, но остановил себя. Он пробормотал подавленно, искренне виновато: — Прости меня. Катриэль молчал секунду-другую. Он склонился над водою и видел, как мокрые пряди расплывались по ней белым бензином. Урзеле бережно заправил его волосы за ухо. Катриэль обернулся резко и улыбался мягко, только пряча за губами оскал: — Можешь ничего не говорить. Я уже всё понял да понимаю ныне, что я должен делать. Урзеле счёл его слова за прощение и, взяв ладони Катриэля в свои, осторожно их поцеловал.

***

      У выхода, покуда в коридоре собирались остальные бойцы, Катриэль пилил затылок Урзеле, справляясь с превеликим трудом с желанием обнажить клинок прямо сейчас. Несколько солдат опаздывали, и посему лидер их нынешнего отряда раздражался, блуждая из угла в угол, а многие из присутствующих, включая Урзеле, предпочли подняться на поверхность, чем наблюдать за чужим нетерпением. Ближе к центру коридора божественным изваянием в тёмных одеждах до пола стояла сама Хранительница. Бездушная маска её наблюдала за каждым, но Катриэль точно знал, когда пересекался с нею взглядами. В его груди билось нечто особое, отчего он лицезрел пред взором прежние эфемерные картины и ясно видел, что Хранительница всё, совершенно всё осознавала. И сам Катриэль также всё знал: сутью сей операции было вовсе не похищение детей. Ожидание последних бойцов затянулось. Металлическая дверь наконец отворилась. Внимание всех присутствующих направилось на неё. Однако в узкий коридор заглянули не старшие бойцы: вошедшей была Морра. Хранительница не шелохнулась, зато её солдаты отреагировали агрессивно, бросившись к девушке. Катриэль попросил их остановиться и со словами, что они все и без того находились в ожидании, вышел вместе с Моррою. Хранительница кивком попросила старших бойцов не следовать за ним — и сим был тот редкий момент, когда Катриэль был ей благодарен. Уже за дверью он бросил Морре горячо: — Скажи мне хотя бы сейчас! Скажи мне, — голос стал шёпотом. — Что с тобою сделали на терапии? И как вышло, что ты не смогла придержать язык? — Разве сие важно? — Морра улыбнулась печально. — Лучше ты скажи: неужели ты удумал совершить то, о чём так давно говорил? Катриэль вскинул брови. — Я ведь трус, Морра, разве нет? Все трусы так заканчивают. По глупому порыву храбрости. — Ты не захочешь этого слышать, но, знаешь... Ты боец, ты настоящий солдат, Кат, но не такой, каких растят здесь. Ты боец гораздо более, чем Урзеле, Френаль и все-все остальные, кого я ненавижу. Катриэль положил ладони ей на плечи в дружеском жесте и успел было сказать: — Послушай. Я всё ещё вижу будущее... Но его прервали шаги нескольких людей-стервятников и голос, грубый и громкий: — О, Катриэль, ты всё ещё здесь? Глаза Морры округлились от ужаса, однако она не посмела ни броситься в оборону, ни отбежать за друга — она стояла на месте, и парень, тот самый подонок, схватил её под локоть. Мимо них прошли опоздавшие бойцы, проводив застывшего Катриэля молчаливым, но крайне выразительным взглядом. За ними остался тяжёлый металлический запах; и дверь хлопнула прямо за спиною. До того, как Катриэля окликнули и потащили, он ударил подонка и закричал: — Не приближайся! Даже не приближайся! Парень демонстративно поволок Морру дальше по коридору и с ужасом Катриэль заметил, что она совсем не противилась, только держала у пустых ножен дрожащую ладонь. Дверь вновь открылась со страшным скрипом, в коем утонул противный смешок подонка. Старший боец схватил за шиворот и оттащил, недовольно ворча нечто про опоздание. Катриэль даже объясниться перед ним позабыл, но в исступлении вцепился в дверной проём и крикнул Морре: — Клянусь. Клянусь, я правда видел! Я видел столь далёкое! По истечению семнадцати лет, Морра... Боец попытался заткнуть его, но Катриэль чёрной коброй укусил его руку. — Семнадцать лет и летнее цветущее поле на окраине Констеллы, — он прошептал. — Ты должна прийти. Она ничего не ответила. Морра ударила подонка за собою, а тот прижал её к стене, стараясь обездвижить. Огромного труда ему стоило усмирить её: парень неловко увернулся от нескольких быстрых ударов и поступил совсем подло. Но действенно: он схватил Морру за волосы и ударил несколько раз о стену. Старшие бойцы видели, Хранительница видела: они все, все видели и все всё знали! Столько безразличия. Дверь осталась открыта и посему Катриэль видел, как подонок утаскивал Морру. Старший боец за шиворот прижал его к лестнице и хмуро кивнул наверх, не выражая намерений долго ждать. Катриэль обернулся на солдат вдоль стен, на Хранительницу с надеждою, с мольбою. Морра не шевелилась, светлые ресницы приоткрытых глаз тревожно дрожали сквозь забытие; и даже с сего расстояния Катриэль читал знакомый ему страх с золота радужки, как читают направление — с диска солнца. — Хранительница! — Катриэль обратился от отчаяния к ней, чем смутил присутствующих. — Хранительница, пожалуйста, вы же всё знаете! Пожалуйста, вы же знаете, что и я всё знаю! Не оставьте её одну! Хранительница не двинулась: точно изваяние, точно ненастоящая, точно нечеловек! Она только щёлкнула пальцами с длинными ногтями, как старший боец потащил Катриэля буквально на руках. Тот засмеялся так отчаянно, будто из груди вынули все рёбра да протянули ему в бумажной обёртке новые. Катриэль не посмел надеяться, как и полагалось настоящим бойцам. На поверхности Урзеле обеспокоенно покачал его за плечи и спросил мягко, тихо, дабы никто не слышал: — В чём там было дело? У Морры проблемы? Ты хочешь, дабы я разобрался? — Ни с чем дальше сегодняшнего дня ты не разберёшься, — Катриэль процедил. И снова все делали вид, что не знали, но Катриэль знал: всем всё известно, и сия вылазка имела заведомо известный всеми, спланированный Хранительницею иль даже Надзирателями итог! Он всё узрел в мёртвых картинках пред глазами. Всё разглядел в мгновении будущего или, что хуже, вечности. А шёл отряд поспешно, будто никакая вечность их всех в конце не поджидала. Стволов деревьев Катриэль даже не заметил — просто оказался на окраине Авриги и любовался тишиною пустого городка. С помощью цепких крючков на сапогах бойцы с лёгкостью могли взобраться на крыши невысоких зданий и переждать там, покуда мимо пройдут простые люди, служители Серпентария да Инквизиторы. Зря они пытались. По большей части дорога выдавалась пустынною. И идентично пустынною была грудь глубоко внутри: иссохшее сердце, трепещущее в ожидании. — Думаешь о сегодняшнем? — идущий рядом старший боец спросил, скосив в сторону взгляд. — О вашей бесчеловечности, — Катриэль деликатнейшим образом кашлянул. Боец хмыкнул. — А ты — человек? Он потянул несколько раз за выкрашенные в чёрный уши аионина и ничего более не сказал, догнав остальных, что уже успели отойти. Катриэль подумал, что никто не заметил бы его потери теперь; подумал, что все они будут слишком заняты там, через ровно четыре минуты, когда их настигнет Инквизиция. У него оставалось четыре минуты. Всего через двадцать секунд к отставшему Катриэлю подошёл Урзеле. Он спросил, что случилось, и недоумённо застыл, встретившись с сосредоточенным холодом в змеиных, совершенно чёрных очах. Катриэль обнажил клинок. Он не говорил много; понимал, насколько сие бессмысленно. Катриэль только положил вторую руку на грудь и голос его полился бархатом: — Ты боец? Урзеле перевёл взгляд с клинка на Катриэля и помедлил с ответом. К нему приблизились на пару шагов, заставив, напротив, попятиться. — Да, — он всё же ответил. — Я знаю, что да. Я боец Последней Армии Вечности. — И у тебя есть долг, — Катриэль задумчиво напомнил. Он подошёл совсем близко и был несказанно рад доверию оставшегося на месте Урзеле. — Я должен извиниться. Инквизиция должна нас найти. И ты должен исполнить свой долг. Катриэль лицезрел безобразие смерти больше, чем два раза, но лучше всех иных мертвецов помнил инквизитора со свечами на плечах на последнем испытании да Урзеле, удивлённо разглядывающего рукоять простого ржавого ножа под ключицею. Лезвие прокрутилось в грудной клетке; и, должно быть, пронзило маленькую полудохлую пташку внутри, ибо Урзеле слабо выдохнул, да обмякло его тело. Катриэль знал, куда его нести: точно, точно знал! По истечению третьей минуты он положил труп около канала с грязною водою и не сдержал порыва, прикрыв Урзеле веки. Даже ужаса не было в его глазах, бесцветных, бессмысленных глазах... Катриэль обернулся на свой ушедший отряд, не заметивший его пропажи. Он направился к ним, помня: за ним уже следили. Четыре минуты истекли алым, и Катриэль наблюдал за ручейками крови, бегущими с простреленных тел; за дымом, тянущимся в небо из тесноты дула да за тёмными кольцами на пресыщённом слезами полотне над головою. Сие напоминало детство. Только пламени недоставало, да и он мог дышать кровавым воздухом свободно. Сия свобода настала за столь короткое время — ценою всех тех годов. Катриэль сначала действительно собирался сбежать; да, он повторял Морре в свои десять лет, что обязательно однажды сбежит далеко-далеко через весь густой лес, аж до ближайшего городка. Его подберут добрые люди, люди протянут ему тёплую руку, люди тепло улыбнутся — и да будет он спасён. Однако Катриэль спас себя сам. И закончит он всё тоже сам, и поставит на кон самого себя, раз никого более не осталось с ним, кроме извечно преследующего чувства лишения, отчуждения. И через семнадцать лет на окраине Констеллы в поле, укрытом летними цветами да травами, под ночным светлым небом Катриэль встретится, обязательно встретится с Моррою. Она скажет... Впрочем, неважно, что скажет. Катриэль выступил из-за тени здания. На него направились дула, а пальцы приблизились ко спусковым крючкам. Он взнял руки и ухмыльнулся по-особенному бесстрашно: — Я сдаюсь. Больше никогда, никогда Катриэль не питал страха, как и полагалось бойцу. И когда его держали в камере под землёю, он радушно приветствовал всех, кто смел к нему подойти: тщился пожать настоящим людям руки и наслаждался отвращением в их темнеющих глазах. Когда ему вывели приговор, Катриэль расплакался от счастья: никогда он не был свободнее, чем тогда, в той маленькой камере за металлической решёткою, услышав слова о том, что его тело да разум разделят и предадут объятиям искусственной вечности. Сагиттарцы никогда даже не догадывались, кто им сие подобие Вечности подарил! — так Катриэль подумал, когда шёл по коридору, связанный и окружённый служителями Серпентария. И никто не был ему ближе тех людей! В новой его камере в Темнице Катриэлю впервые улыбнулись в ответ: в тот миг учёный закрывал капсулу, полную жидкости. Первое время думалось, что она слишком вязкая, дабы провести в ней Вечность; но вскоре снизу зашумели лопасти, и Катриэль закрыл глаза, как его и учила Хранительница. Сознающее самое себя сознание — воистину величайшее, что могло возникнуть во Вселенной. Ежели ничего, кроме сознания и не остаётся, оно может заняться тем, что ему удаётся более всего, — и сознавать себя до конца веков. Так подумал Катриэль, оказавшись в Вечности без тела. Так он подумал, когда убил в себе бойца, только-только став им по-настоящему. Так он думал семнадцать лет.

***

[ хронологически здесь события демки ]

***

      Было холодно. Травы да цветы щекотали босые ноги. Катриэль пригладил нежную кожу земли и любил её — надёжную, чистую... Огромный небосвод наклонился над его уставшей, живой статью и объял каждую клетку его тела. Тёмные кольца планеты отбрасывали на низкие лёгкие облака тени. Катриэль был жив. Был свободен. И был чем-то чуть больше. Он двинулся в сторону покорно наклонившегося под небом силуэта, улыбаясь. Ветер развевал мантию, забегал под неё и был нежен, как родная мать. Катриэль окликнул встречную мягко: — Морра. Она обернулась. Не улыбаясь, не плача, не смеясь, как грубая глыба льда, Морра оставалась на месте — в назначенное однажды время, в сей час, когда Катриэль был жив, свободен и... что-то ещё. Он приблизился легко; так невесомо, как мог ходить человек, не имевший тела семнадцать лет подряд. Морра качнула головою в знак приветствия. Казалось, драгоценная подруга провела здесь не один год, и усталость навсегда отпечаталась в морщинках с краю глаз. Катриэль ждал её гораздо дольше: он с самого своего появления в сим трагичном мире душою романтика находился здесь. Среди полевых цветов да трав, под ясным ночным небом, необъятным да высоким, в прозрачных облаках, на кольцах вокруг планеты, в самом центре луны, в шуме ветра — везде. Только одного всегда не хватало. Единственной вещи недоставало, столь крохотной, незначительной, но настолько для всей его сути значимой. Катриэль приблизился к Морре и взял её за грубую солдатскую руку. — Я получил то, чего желал, — он признался. Морра перевела в самую его душу золотые очи. Его чёрные да змеиные улыбнулись. — Меня спасли.