Chronos

Забавно получается. Мне, мой, русский народ не чужд. Все песни, пляски, мифы, легенды и сказания нашего славянского народа уже давно выучены мною наизусть. Но я ушёл от них на другой конец света, а всё ещё продолжал их любить, даже в дали от родины. Само слово «Родина» меня никогда особо не впечатляло и не вдохновляло. Какая разница, где человек родился? Но, только с годами мне открылся слегка иной смысл этого понятия. Для меня родиной перестала быть земля, на которой родились мои предки, на которой родился и вырос я, а стала неким общим собранием всего, что было связано с моим народом. Все песни и традиции, на всех краях света воспеваемые соотечественниками; сказания, приметы и поверия, что несмотря на интернет, всё ещё передавались в основном из уст в уста ни лишь только соотечественникам, но и иностранцам на их языках; реальные истории, трагедии, открытия, творения севернославянского народа, что уже давно объединил под одним словом «Руссич» огромное количество народов и культур. Да, и люди-то в нашей стране могли спокойно называть себя своей родной национальностью, но при этом признавать принадлежность к русской нации. Да, к самим по себе людям русским особых тёплых чувств не питал и не питаю, но речи о ненависти не ведётся. Скорее, не могу относится по-иному к человеку только из-за его происхождения. Оттого культуру нашу, если брать её без фанатизма, а в общих красках, без привязки к религии или нетерпимости, люблю чуть ли ни сильнее всех культур мира. И далеко не по причине родности её, а от многообразия, многовековой истории и смешения в ней практически всех культур мира. Потому, сейчас, сидя в кругу людей со всех концов света, со своими: религией, культурой, ценностями, идеалами, языком - я, на просьбу спеть колыбельную больному человеку, выбираю именно русскую песню… Народные наши песни, как собственно и все народные колыбельные северных культур, крайне пугающие. Но, на то есть причина. В отличие от светлых песен южных народов, где самую главную опасность в древности для людей представляли сами люди и всяческие ядовитые растения, у северных народов было куда больше поводов для страха. Помимо зверей, что были больше и живучее, нежели их южные родственники, на севере главную опасность представлял климат и природа сама по себе. Жуткие морозы, ветра, неплодородность почв, вечный голод и трескучий мрак северных ночей - всё это стало почвой для многочисленных легенд, мифов, песен и, самое главное, колыбельных северян… О чём же обычно мы пели? Естественно, об опасностях и красе природы и… Смерти. Да, почти все сказания, песни и другие выражения искусства древних северян так или иначе кончались чьей-то поучительной мучительной смертью. Матери с самого младенчества рассказывали детям, что смерть всегда рядом. На протяжении всей их жизни ходит рядом, пуская солнечных зайчиков в лицо своей косой. Стоит у колыбельки крохи и нашёптывает колыбельную покойных предков. Стучит в окно морозной ночью, рисуя прекрасные узоры, словно последний предсмертный дар. А после игр деток на замёрзшем озере играет с ними в ящик… Потому, все наши народные сказания пропитаны мраком и жутью. А, мы привыкли и любим эту неповторимую черту нашей народности. Но, вот люди далёкие от этого, всегда боятся нашего искусства. Им незнакома смерть, как верный собутыльник. Она не играет с их детьми снежными деньками. Она не подпевает их колыбельным… Потому-то я и не решался петь им ничего народного. Даже, если они и не поймут слов, мелодия напугает незнающих до побеления. И… наверное, не решусь и в этот раз…. Заметив моё смятение, один из них кладёт руку на край деки, как бы немо спрашивая «Стоит ли?», но раз уж решился, то надо доводить дело до конца. Поворачиваюсь к нему, убираю его руку с гитары, улыбаюсь и беру аккорд ре минор. Свет отключается, лишь тусклая аромосвеча «Spruce and blueberries» освещает центр нашего круга. Все вздрагивают, но решают просто пододвинуться ближе к свече. А, я во мраке полупустой комнаты, начинаю свою мелодию… Плывут немые облака, Светла дорога, По ней прозрачна и легка Скользит пирога. Скользит пирога над землей В лучах рассвета, И мальчик спит в пироге той Похож на лето… Совсем не помню, откуда знаю эту песню… Откуда знаю слова, что пою, словно давно забытую молитву… Почему чувствую мёртвое отчаяние мальчика… Он спит, не ведая, куда Несет теченье. И жизнь не радость, не беда, А приключенье. Рука не трогает весла, Несет пирогу, Вода прозрачна и светла. И слава Богу… Мой голос дрожит. Я не могу произнести имя божье… мне видится мрак… но словно, то мрак не этой комнаты, а чего-то или кого-то другого… словно слышу чужой сорванный хриплый мужской голос. Он так и резонирует в ушах, стоит лишь притронуться к басу. Наша свеча, чудится мне церковной, издавая тот самый аромат старости и смирения… Сойдется тихая река С рекой познаний, И образуется река Воспоминаний… Я словно исчезаю из этой реальности… Стояла непроглядная ночь. Тучи затянули небо. Как и всегда. Северные народы помнят его лишь по картинам и сказаниям южных. На улице тепло. 3 градуса выше нуля. Сейчас апрель, так что такая температура ночью считалась не просто тёплой, а жарой. Я сижу на пороге бывшего перехода из церкви в трапезную, там, где ранее был некий мостик заброшенной деревянной христианской церкви. А, теперь, просто, старенькая деревянная стремянка метра 4-5 в длину, ведущая ко двери в церковь. Она не такая уж и разваленная на вид. Поговаривают, что совсем недавно в этой церкви велась реставрация. Точнее, на месте пятиглавой церкви поставили реконструкцию трапезной 17 века. Но, сказать по правде, она уже сейчас выглядит, словно построена в самом 17 веке. Обветшалая небольшая возвышенная деревянная постройка, стоящая на старинном каменном фундаменте. С её постройки прошло всего-ничего, а она уже своим весом продавила грунт под собой и опустилась на пару сантиметров вниз, скривившись в сторону основной церкви, словно кланяясь ей. Ранее, по рассказам местных, эти два здания соединял некий коридор: пятиглавую церковь и основную, потом трапезную и основную. Но и там, и там было приятно решение снести его из-за возраста основных построек и неустойчивости грунта. Сама же основная церковь держалась весьма неплохо. Правая сторона (если смотреть от алтаря), что смотрела на поле, всегда казалась мне высоченной стеной крепости. Да, прогнившей и просевшей, но непоборимой. В старинных записях XIX века говорилось, что церковь в высоту составляла 18 саженей, то есть примерно 36 метров! И в это не трудно было поверить. Подойдя к церкви вплотную и вскинув голову к небу, вы увидите лишь так называемые «небеса» под крышей. Что забавно, там будет написано «Сей святой храм обшит тёсом и выкрашен, а внутри церкви украшен иконостасом в лето 1882 года от благодарных к памяти своим предкам и славе имени Божия бережно дубровских прихожан усердием своим и средствами в память 200-летнего юбилея храма 1678-1878 годах». То есть храм реставрировали ни раз, ни два и ни три, и память о себе оставили лишь люди XIX века. Но, то поразительно… Левая часть ничем не отличалась от правой, лишь только смотрела не на поле и просторы, а на кладбище средь леска… А, там, грустно стояли средь берёзок и сосен каменные могилы солдат ВОВ и маленьких людей, в компании маленькой покосившейся часовенки. Передняя часть смотрела на трапезную и как бы делилась на четыре части. Нижняя - фундамента, что почти полностью, была скрыта метровым слоем травы. Нижняя ранее соединяла две постройки, а теперь на ней лишь остались следы пристройки и одинокая дверь. Средняя - просто стена без окон, упирающаяся в небеса и крышу. И верхняя… Верхняя часть церкви была бесподобна. Величава, статна, стара и печальна. И тоже условно делилась на четыре части. Нижнюю: сам навес крыши (полица). Среднюю: где была расположены четыре главки по краям суженой части крыши (куб). Часть, стоящую на средней: четыре главки стоящие на бочках (маленькие надстройки в виде масти пик) между четырьмя главками на кубе. И верхнюю: основная сама большая глава церкви. Всё это создавало невероятное ощущение величия церкви. И собственной ничтожности на её фоне… А, вот, задняя часть отличалась от остальных. Там находился выступ алтаря, состоящего из двух примыкающих клетей (шестигранное помещение размером примерно по 3-4 метра в ширину и столько же в длину), огромной бочки и десятой главки на ней. И даже он просел со стороны, где примыкал к основному объёму церкви. И просел конкретно, на пару-тройку десятков сантиметров, чуть ли ни «в ноги кланяясь» церкви. Эта часть смотрела на реку Онегу. Так они и стоят почти три с половиной столетия, любуясь друг другом, молча соперничая своей величавостью. А, церковь всё ждёт, когда же сыны её земель кровью и душой доплывут по речке до неё, лишь бы упокоить их блудные души… Внутренности трапезной меня никогда не интересовали. Как минимум потому что там ничего и не было, кроме стройматериалов для основной церкви. А, вот, внутренняя часть самой церкви… Как говорится: «Ни в сказке сказать, ни пером описать». Ожидаешь встретить сгнившие полы, прогнувшийся стены и мёртвую пустоту святого места… и на деле всё так и есть. Ни икон, ни злата, ни даже алтаря. Стены потихоньку пригибаются во внутрь, забитые окна на них убивают любую надежду на свет, а пол за алтарём так и вовсе просто набор хаотично положенных гнилых досок и абсолютная пустота под ними. Там же потолок понижается до, буквально, двух метров, а после и полутора метров в высоту. Везде дыры и течь, запах сырости, гнили, смерти… На месте последнего снижения потолка за алтарём, в левой его части, так вообще дыра на пол потолка, в которую мог спокойно залезть взрослый человек. Может показаться, что жизни в этой церкви ни осталось вовсе. Просто груда давно мёртвых деревьев, сложенных друг на друге, образующих древний «небоскрёб», что призван быть домом посланников небес и приветствовать их своим могуществом, а на деле тянущейся к небесам, желая стать их частью. Находясь внутри, можно услышать, как страдающий великан тихонько плачет и скулит, стоит лишь ветру подуть сквозь дыры в нём, унося последнюю память людей о нём. Трапезной словно и нет дела до церкви. Те две главки, что стоят на вершине новой постройки, словно отвернулись от старушки и не желают слушать её стоны, провоцируемые ветрами. А, она всё плачет и плачет. Дождями, что скапывают с обветшалой крыши и сквозь трещины попадают внутрь; ветрами, стоня и умоляя о милости; снегами, крехтя и скрипя под тяжестью белого одеяла; и безразличием людей… И лишь единственна вещь говорит о том, что церковь ещё жива. О том, что она всё столь же велика, как и раньше и готова доказать это любому. Небеса. Небеса внутри. Под высоченным потолком раскинулись невероятной красоты небеса, работы иконописца Фёдора Захарова Иока, изображающие множество святых, ангелов и Иисуса Христа… Каждый раз входя в эту церковь, даже будучи агностиком, не могу не поклонится им… Шестнадцатигранные небеса, сделанные в традициях северян - на подобие каменного купола, как бы сохраняя тепло таких церквей. Так вот я и сижу на пороге того самого мостика, свесив ноги, опираясь головой о косяк. Сижу и вспоминаю. Не знаю почему, но стоит мне начать вспоминать об ушедших друзьях, меня тянет в церковь. Словно там, успокаивается моя душа. Конечно, кому как не мне знать об истиной сущности «Бога», но меня манит само отчаяние, красота таких мест. Там, словно пеленой, окутан воздух печалью, страданием, агонией и безысходностью людей, не верящих уже более в жизнь. Надеявшихся уже хоть на что-то… Это успокаивает… Вот и сейчас, мои страдания перетекают в апатию и смирение. Даже без молитв, мне легче. В густом мраке почти полярной ночи ничего не видно. Где ты, можешь лишь догадаться по шороху листьев и крику ночных птиц. Если знать их, они всегда покажут дорогу… Так и сидишь, тщетно смотря в небо или в даль, вслушиваясь во всё. И словно слышишь саму мелодию жизни. Такую хаотичную, такую безразличную ко всем и вся, но такую честную… И в этой своеобразной тишине, я вдруг замечаю звук чьих-то шагов. Но почему-то не боюсь, не убегаю. Точно знаю, что это может быть только он… Встаю с порога, вновь приклоняюсь небесам и прохожу в заалтарную часть. Глаза уже привыкли мраку, да и это место я помню лучше, чем своё имя… Забираюсь в дыру в потолке, сажусь под потолком, прижимаю ноги к себе и жду его. Просто знаю, что он найдёт меня. Как бы я не прятался. Да, и сюда пролезть он сможет. Расстояния между двумя потолками вполне хватит, чтобы мне встать в пол роста, ну а ему, пусть и будет не удобно, но не будет это помехой. А, уж площади, чтобы сесть вдвоём нам хватит и подавно. Привыкли тесниться… Слышу, как он неловко пробирается через заросли травы и крапивы, становится на ступеньки стремянки, но как то странно… словно одна его рука чем-то занята. Неритмично и неуклюже он забираться и проходит через косяк, и… останавливается? Будто так же как и я кланяется… и вновь продолжает приближаться ко мне. Доски под его весом безжалостно скрипят и хрустят. Доходит до дыры в потолке, стучит о стену и спрашивает охрипшим севшим голосом: - Не спишь? Я лишь слегка двигаю ногой, давая понять, что не сплю. Он тихонько хмыкает и просит чуточку отодвинуться от «прохода». Послушно отодвигаюсь в самый дальний угол. Он залезает с… гитарой в руке? На моём лице наверняка застыло недоумение, но вслух выражать у меня его просто не остаётся сил. Он аккуратно, стараясь ничего не проломить своим весом и не сбить длинными ногами, садится у противоположной ко мне стены и упирается своим коленом мне в ногу, а вторую свешивает с «прохода». Мне не видно ни его лица, ни положения рук, лишь мутное очертание фигуры. Но я точно знаю, что он, как всегда, виновато улыбается и «смотрит» мне в глаза. Ему не нужно их видеть, чтобы видеть в них отражение моей души… Он случайно задевает пальцем на грифе четвёртую струну, опускает голову и я понимаю, что он собирается аккорд ре минор… Томный хриплый голос заполнял собой всё помещение под потолком. Впитывался и отражался от мокрых гнилых брёвен. Резонировал с декой и пробирал до мурашек. Каждый раз, стоило ему лишь вдохнуть для новой строчки, моё сердце пропускало удар. Массивные пальцы, покрытые кровавыми мозолями и шрамами, скользили по струнам, отдаваясь неповторимым скрипом, каждым касанием показывая столько эмоций и сожаления, что никаким словам такого не сделать и во век. Неумелые баре и неловкий перебор с характерным мягким звуком отсутствия ногтей и редкостными окрашиваниями, задеванием пластинной ногтя верхней струны, в тот момент, казались мне самыми прекрасными. Он казался мне самым прекрасным. Хоть, внутренний голос и кричал, что я его обязан ненавидеть, что ему нет прощения, я его не слышал. Все мои мысли заняла музыка. В тот момент он перестал существовать для меня, как личность. Он стал одним единым с музыкой. Так я и сидел в оцепенении, окутанный пеленой звуков, не в силах отвести невидящий взгляд с его глаз… Он играл на гитаре лишь для себя, а про то что поёт, он нам вообще не рассказывал. Потому, я не мог поверить, что передо мной сидит именно он… И покачнется тяжело Его пирога, И он возьмется за весло И слава Богу… Я заметил, как он поднял голову с пола и посмотрел мне в глаза… я начал подпевать… Он поплывет через моря И океаны, И он увидит как горят Сердца и страны… Его голос вздрагивает. С щеки катится слеза… не вижу, но точно это знаю... Ночей и будней штормовых Случится много, Но он останется в живых И слава Богу… Мы сидим и не видя друг друга, точно знаем, что смотрим сейчас друг другу в глаза. Смотрим и плачем, ведь мы помним… Пирога по небу парит В седую просинь, В пироге той сидит старик - Похож на осень. Рука не трогает весла Несет пирогу, Вода прозрачна и светла…

***

Я словно просыпаюсь. Тот, кто был справа от меня, сейчас сидит на коленях передо мной и трясёт за плечи, спрашивая на английском в порядке ли я… Это были не мои воспоминания… это была она… и он… это они… Из глаз моих начинают течь слёзы и дрожащим, в мгновение охрипшим, словно не своим голосом, неосознанно певче шепчу: ⁃ И слава Богу…