Падший ангел

— Услуга за услугу. Ты отвечаешь мне, а я плачу. Икнув, Люмин расфокусированным взглядом обвела Кэйю: на него алкоголь действовал гораздо меньше, только красные щёки и несходящая улыбка выдавили выпитые бутылки. Она, испуганно замерев на несколько секунд, оглянулась на мирно сопящую Паймон, вспомнила про пару медных монет в кошельке и уже немалый долг перед Дилюком. Не денежный, но всё же. Закусив губу, Люмин неуверенно кивнула и подалась вперёд, опираясь на стол локтями и корпусом. Пальцы, сжатые в замок, нервно подрагивали. У неё есть тайны, есть много тайн, которыми ни с кем делиться не хотелось. Алкоголь словно обострил чувства, разогнал панику в крови, преумножая в несколько крат, и теперь потряхивало её всю. Она бросила гневный и столь же беспомощный взгляд на парня. Альберих привычным нахальным образом откинулся на спинку, почти что исподлобья смотря в ответ. Повязка съехала опасно низко, но едва ли это волновало юношу. На его губах играла довольная ухмылка. Люмин подобралась и приготовилась придумывать ложь. — Расскажи что-нибудь из своего мира. Что-нибудь, что тебе хочется сохранить в нашем. Он, хмыкнув, оценил наполненность бутылки и, отсалютовав полупустым сосудом, приложил горлышко к губам. Словно давая собраться с мыслями, издевательски сверля прищуренным глазом. Люмин перестала дышать — вопрос застал врасплох. Так просто?.. Как по инерции, паника отступала медленно, с новым ударом сердца дальше и дальше. В голове всплывали мириады образов, любимых и не очень, полезных и ненужных, красивых и уродливых. С воспоминаниями пришла тупая боль в затылке. Люмин крепко зажмурилась, уронив голову на ладони. Тем временем Кэйа уже тянулся к салфетке, чтобы вытереть каплю вина на подбородке. Его движения, нарочито неторопливые и вальяжные, отсчитывали секунды до ответа. Люмин слегка приподнялась, чтобы окинуть таверну беглым взглядом: пусто, сдержанно и тепло. Дверь закрыта на засов. На окнах ставни. Горят жёлтые фонари. Единственное яркое пятно — сам Рагнвиндр за стойкой с книгой. Он читал её и когда они пришли. Пара прядей выбились из высокого хвоста, всполохами пламени обрамляя бледное лицо. В тёплом янтарно-желтоватом свете они действительно горели. Дилюк оторвался от текста, чтобы посмотреть вверх. Так люди делают, чтобы что-то вспомнить. О, Люмин вспомнила. Сознание было заволочено мутной пеленой, но образ, точнее, человек возник сам собой и с каждой секундой становился яснее. Как острый луч Луны в уплывающем облаке или только разгорающийся пожар в лесу. Она вернула внимание Кэйе и ответила: — Александр Кабанель, картина «Падший ангел». — Не сказать чтобы я расстроен, — он многозначительно фыркнул, закатив глаза, — но сам виноват, — пригласив жестом, продолжил, — опиши её. Хмельная нега сковывала язык, и все слова, столь нужные сейчас, путались и бились друг о друга хрупкими кувшинами в мешке. С резким звоном, оглушающим в тишине. Осколочно осыпаясь. Люмин вновь сжала пальцы, силясь собраться воедино. Полотно — наваждение, нереальное и далёкое. Ей надо его поймать. Дилюк несколько раз кашлянул, выводя из потока волнения. С тем же непроницаемым лицом, с тем же кровавым ореолом. Недвижимый, непоколебимый, вечный — таким он казался в суматохе мыслей. Девушка закрыла глаза. Якорь. Красный — её якорь. Голос неуверенный, с лёгкой хрипотцой после долгого молчания. — На ней изображён, — прокашлялась, сильнее зажмурилась, — изображён юноша лет семнадцати-девятнадцати. Он обнажён, за спиной серые крылья. У него сильное тело, гладкая кожа, узкие бёдра и… — смешок Кэйи, стоит менять направление. Помедлив, — он обороняется. Только из-за отсутствия зрения и обострённого слуха, она заметила шелест страниц и тихий, глухой хлопок книги. Кажется, это Дилюк. Образ вспыхивает красками. — Он согнул ногу, прикрывая наготу, и руками, сцепленными в замок, закрыл половину лица. Вместо неё локоть и плечо, — глубокий вдох. Шуршание брюк, звон пряжек сапогов, трение перчаток и рукавов. Интересно куда он идёт? Это Дилюк или Кэйя? Зачем? Ему стало неинтересно? Образ уплывает и Люмин выпаливает на одном дыхании: — У него рыжие кудри. Кроваво-ржавые, насыщенные, средний длины, упругие. Он в движении и его волосы выглядит, как разметавшийся огонь свечи. Как всполохи огня. Она не могла видеть Кэйю, но чувствовала его интерес. Дыхание через раз, жжение в лёгких и уплотняющийся туман в голове. Якорь. Красный. — Он плачет. Он злится. У него хмурые брови и красные глаза. По переносице стекают слёзы. Ему стыдно и он хочет спрятаться, но ещё больше отомстить, — пауза, вдох, — он ненавидит Кого-то. Он смотрит на Него, как на заклятого врага. Как на виновного. Скрип стула, дрожащий выдох. Не её. — Но он безоружен и плачет. Он пытается отползти, его загнали в угол и ему больно. Крылья выглядят болезненно обожжёнными. Он не сможет летать и в этом виноват Кто-то, — никаких звуков, только дрожь сердца, — Он слаб для мести и потому плачет. Он ненавидит слишком сильно. В его глазах пусто… — Поэтому «Падший»? Первые слова Дилюка за вечер, Люмин невольно вздрагивает и собирается открыть глаза. Свет размывает образ, выжигает его дотла, и пепел осыпается в памяти. Она ждёт восстановления и не пытается снова. — Я не знаю. Он юн, в таком возрасте нельзя выбрать за кем идти. Он не мог сам пасть, его низвергли. В его глазах страх, — дав время на размышления, продолжила, — Кто-то за кадром заставил его пройти через это. Он ненавидит Его. Он любит Его*. Он… я не знаю. Люмин открывает глаза: Кэйя больше не улыбается, он задумчиво сложил руки на груди и смотрел прямо перед собой, но не доходя до неё. Где-то на середине его взгляд обрывался, будто уходя обратно, вглубь. Дилюк отложил книгу и тоже ушёл в себя. Наступила гробовая тишина, прерываемая лишь посапыванием Паймон. Кажется она напомнила историю, которую не стоило трогать. Напряжение ощущалось и физически и духовно очень тяжело. Вернулась порядком надоевший мандраж. — Уже поздно. Люмин, можешь занять любую комнату. Девушка благодарно кивнула и поспешила скрыться вместе с летающей подругой на втором этаже. Внизу остались двое. — Я, наверное, тоже пойду. До завтра, мастер Дилюк. Он отсалютовал всё той же бутылкой и с какой-то горестной улыбкой побрёл в сторону выхода. У двери его остановил надтреснутый голос. — Стой. — Да? Не оборачиваясь, ответил Альберих. Он и так узнал слишком много. Узнал о своём мире в каком бы то ни было значении. Минута пустоты, две, три, пять. В какой-то момент начало казаться, что всё лишь причудилось и он просто как идиот застрял в дверях. — Я тебя ненавидел. Сердце юноши пропустило удар, так и замерев полусжатым. Ради этого?!.. — Но сейчас хочу попросить прощения. Я никогда не хотел оставлять тебя одного. Уголки губ дрожат. Он вмиг оказывается за стойкой, обнимая парня. — Не хотел, чтобы ты продирался в одиночку. Чтобы ты пил. Я не должен был этого делать, — со злостью шипит Дилюк куда-то ему в шею. Кэйа наматывает на палец алый вьющийся локон и глупо, совершенно глупо и ванильно улыбается. — Уже поздно, Дилюк, пойдём домой. У него красные пустые глаза и все руки в вязях шрамов. Кэйа заново научит его летать.