Раскладушка

В этом мире нет ничего более гейского, чем шуточные подкаты друг к другу друзей-натуралов. Это началось, когда им было ещё по 13. Бушующие гормоны подрастающих организмов, мозги набекрень, компания во дворе с таким же незрелым, глуповатым юмором. Зато как было смешно на вопрос Шавлухи «дашь списать?» отвечать «в рот тебе дам». Весело до усрачки. А потом Лёха Шавловский переехал в Москву. А Витя Рычиков остался в провинции. Какое-то время лучшие друзья аж с ясельной группы детского сада «Теремочек» поддерживали связь в ныне забытой аське, ждали, когда серый цветочек станет зеленым, и оба ника «Shav-Love-sky» и «/3итя ₽ыч» одновременно будут онлайн, чтобы спросить «как дела?» и в итоге свести переписку в привычное русло. К «иди в очко, долбоёб»/«только если в твоё». А потом и это сошло на нет. Шавловский остался в воспоминаниях высоким и худым, с растрёпанными золотистыми волосами, стеснительной улыбкой с ямками на щеках и добрыми янтарными глазами. Готовым прийти на помощь в любое время дня и ночи, проверить изложение по литературе, одолжить наворочанный велик со скоростями и истребить любой клочок бумаги бесконечными рисульками. Теперь, спустя 16 лет, чернильные рисунки украшали мускулистые руки и участок груди, не скрытый под майкой. Золотистые волосы стали темнее, намного длиннее. Ямки на щеках прятались в аккуратной бороде. Только янтарные глаза не изменились, остались такими же теплыми, добрыми. Витя тоже улыбался. Широко, нагловато, так же как раньше. — Ну здорова, Шавло. Ни-хре-на ты изменился. Рыч удобнее перекинул лямку рюкзака с немногочисленными шмотками. Он не планировал задерживаться в Москве дольше пары командировочных недель. И как же ему повезло, что буквально на днях встретил бабушку Лёшки. — Привет, Рыч. А ты вообще ни капли. Ну иди сюда. — Братааан. Объятие после долгой разлуки двух друзей детства не затянулось надолго. Просто, наверное, Рычиков рядом с Лёхой и спустя сотню лет ощущал бы себя пубертатным подростком. — Шавлух, у меня уже встал. Лёха отстранился резко. Рычикову выражение его лица показалось странным, изучающим. Но, увидев насмешливые искорки в серых глазах напротив, Лёха прыснул. — Вот вообще не изменился, Рыч. Заходи. У меня студия и кровать одна. Так что придётся тебе довольствоваться этой малышкой. — Боже, она старше твоей бабушки. — Рыч сел на заботливо разложенную старую раскладушку. Пружины натужно и жалобно скрипнули. — И пахнет так же. — Ну купи себе надувной матрас, мистер-нежность. — Мистер-нежность я только для тебя, если попросишь. Лёха только неловко улыбнулся и сунул руки в карманы джогеров. Рыч про себя отметил, что не стоит впредь борщить с подобными подколами. В конце концов взрослые мужики, которых объединяет только общее детство. Совсем друг друга не знают. А чувство, что с первого взгляда испытал Рыч, — радость, воодушевление и при этом какое-то забытое спокойствие от присутствия кого-то очень-очень близкого рядом, — не факт, что было взаимным. Но нет, было. Точно же было. Это же Лёха, Шавловский, Шавло его родненькое. Рычиков в этом убедился уже вечером, когда краткая экскурсия по златоглавой-белокаменной закончилась в баре. Полнейшее понимание, с полуслова, с полувзгляда. Всё с теми же подъёбками, перемежаясь с бытовым и высоким, с философским и низменным. Вот то, что нужно, чего давно не хватало в друзьях-приятелях, оставшихся там, дома. Лёха рисовал чернильные рисунки теперь уже тату-машинкой. Увлекался историей, много читал, катался на борде зимой и сёрфил летом. Он слушал тяжелую музыку, которую любил Рычиков, ходил в качалку пару раз в неделю и ненавидел готовить. — Базара ноль, эти две недели будешь ужинать по-царски. После моих фирменных рёбрышек ты не только пальчики оближешь, если понимаешь, о чем я. — Ага. Только ты сейчас бухой и что угодно наобещаешь. — Я по-твоему пиздобол? — Немного. — Ты возьмёшь свои слова обратно. — Рыч сползал с плеча и тыкал ему в лицо пальцем. — А потом в рот! Рычиков смеялся, пока Шавловский сгружал его на раскладушку и стягивал кроссовки. Шавловскому вовсе не было смешно. Не смешно было и утром, когда рука случайно нащупала что-то тёплое и крепкое. — Блять, Рыч… — Не ори, Шавлуся, бошка болит. — Пробурчало тело в считанных сантиметрах от него. — Какого ты голый и лежишь на краю моей кровати? — Мне было жарко. А раскладушка укачивала мои вертолёты. — Рыч! Ответом ему был сладкий храп. Шавловский, мазнув взглядом по черноволосому затылку, широкой спине и круглой ягодице, едва прикрытой одеялом, затянул волосы в жгут и ушёл в душ, а потом на работу, хотя все записи ради старого друга на время его приезда перенёс. Набросал пару эскизов, забыв о времени, и вернулся домой уже вечером. Запах из квартиры уже на лестничной клетке заставил истекать слюной. Как и Рычиков в одном фартуке и шортах, облизывающий пальцы, закатывающий от удовольствия глаза. — Мой руки, Шавловский, сейчас ты испытаешь оргазм. Гастрономический, а-то знаю я тебя. «Ох, если бы ты, Витя, и правда знал». Потрясающе-вкусный ужин, смешной до хрюканья Рычиков, долгая беседа обо всём и ни о чём, выкуренная на двоих пачка сигарет. Снова скрип пружин раскладушки. Лёхе почти удалось уснуть. — Ну что ты опять творишь? — Не могу там спать, Лёх. — Шелестящим шепотом отвечал Рыч. — Можно я тут, на краю? Домогаться не буду, обещаю. — А если я буду? — Врежу тебе и быстро уснёшь. Видишь, всем хорошо. «Да уж» — подумал Шавловский и отвернулся к стене. Первая неделя пролетела как миг. Днём, когда Рычиков возвращался из временного офиса, он снимал костюм и принимался за ужин. Всегда что-то новое, всегда вкуснее, чем раньше. Шавловский исподтишка жрал глазами спортивную фигуру друга детства, чесал бороду и хватал со сковородки кусочек-другой, за что получал поджопник и очередную пошлую угрозу. Однажды поджопник перерос в шуточную драку. Только шутка зашла слишком далеко. Лёха был сильнее, крупнее, но Рыч быстрый и резкий, наглый даже в спарринге. Обхитрил ложным манёвром и повалил на ковёр, придавил сверху. Лёха ржал и матерился, пытаясь увернуться от зависшей над лицом нитки слюны, как когда-то в детстве. Ёрзал бедрами и… доёрзался. Рыч отпустил его предплечья, вскочил на ноги. Непонимающе бегал глазами от стояка в штанах Лёхи к его лицу. — Ты… этот? — Этот-этот. — Усмехнулся Шавловский, усаживаясь на полу. — Это что-то меняет? — Ну, как минимум я буду спать на раскладушке теперь. Рычиков всегда пытался отшутиться, когда чувствовал себя неловко. Лёха с детства это знал. Шавловский медленно поднялся, взял куртку и молча вышел за дверь. Благородно решил дать возможность уйти без объяснений и конфликтов. Вернулся под утро. Рычиков спал на излюбленном месте. На краю его кровати. Скрипнули пружины старой раскладушки. Утром притвориться мертвым показалось Лёхе неплохой идеей. Почти удалось, но Рычиков, покружив акулой вокруг раскладушки, не выдержал и двинул кулаком в плечо. — Не притворяйся, Шавло… Вечером поговорим, не вздумай слинять. Дверь хлопнула будто по вискам. Лёха переполз на удобную постель и проспал до тех пор, пока соседнее место не просело под тяжестью. — Лёшка, спишь? — Арчи? Какого… Пухлые, явно после свежей инъекции губы растянулись в фальшивой улыбке. — Ты совсем пропал, не пишешь. Дава видел тебя в тренажерке с мужиком каким-то. Нового нашёл? — Ключи верни. — Лёшенька, я соскучился. — Ключи верни, тебе сказали. — Голос Рычикова заставил вздрогнуть обоих. Витя сжимал кулаки в карманах брюк, глаза метали молнии. Лёхе его вид показался забавным и умилительным, будто это Витька из детства защищал другана от пацанов с соседнего района, в котором Шавловский изрисовал забор. — Так это правда? Лёш? — Лёф-Лёф. — Передразнил уже конкретно закипающий Рыч. — Всё, ушёл поезд. Ту-ту, блять. — И тебе нравится с этим слабоумным? — Скривился Арчи на своего бывшего. — Нравится. — Пожал плечом Шавловский. — Слышал? Ключи на базу и вали. Нам некогда, мы сейчас минеты будем делать. Гордо вскинув голову, надув губёшки, и швырнув в бывшего ключи, Арчи удалился. Шавловский вскинул бровь, когда до этого нервно расшаркивающийся по комнате Рыч остановился у кровати. — Ну? Как это у вас делается? Сосаться там надо сначала, или что? — Рыч, ты ёбнулся? — Я те щас по лбу ёбну. Хером. — А встанет? Рыч уселся на край кровати, так и не высунув руки из карманов. — Не знаю. Давай… попробуем. Шавловский хотел было рассмеяться, но вовремя понял, что Рыч не шутит. — Ты не думай, Лёх, что я через себя переступаю. У меня воображение красочное, ёбнешься. Я никогда ни о чем таком и не думал, никогда ни с кем кроме тебя эту тему не разгонял. А тут оно само как-то из меня лезет, слово за словом, а следом картинка в голове, будто правда мы с тобой…мм… Шавловскому долго объяснять не надо, зелёный свет он и в Африке зелёный. Если отстранится сейчас… Рыч не отстраняется. Приоткрывает рот навстречу, запускает руку в волосы, тянет резинку вниз. Пуговицы рубашки послушно поддаются пальцам, Лёха слишком часто мысленно делал это. Облизывал шею, впадинку между ключиц, родинку у соска, дорожку волос от пупка к пряжке ремня, сейчас расстегнутого вместе с молнией. Рыч откидывается на локтях, шумно выдыхает, когда головка исчезает в плену жаркого рта. Лёха проводит языком по крупной вене, сминает в ладони мошонку, берёт глубже, пропускает в горло. Сейчас как никогда хотелось сделать это идеально, запредельно чувственно. Раствориться в моменте, ловя каждый стон, движение пальцев в волосах, сорвавшийся на хрип шёпот, когда Рыч напрягся до предела и пропульсировал терпкой горечью на корне языка. — Я остаюсь в Москве, Лёх. Отдышавшись, принимая из пальцев подкуренную сигарету. — Оставайся. У меня как раз раскладушка есть. — Мне и на краю хорошо.