Сердечная недостаточность

Осколки старых лет впиваются в сердце с невыносимой болью, возрастающей в геометрической прогрессии. В сердце и без того потрепанное, измученное. Молодое, но так скоро погибающее. Сегодня восьмое сентября две тысячи девятого – ровно год, как Хван глотает таблетки, лежит под капельницами и все еще боится сердечной недостаточности. Боится не нарушения циркуляции веществ и кислорода внутри, а остаться нелюбимым, или ещё того хуже – не полюбить вовсе. Хёнджин не принимает свое сердцебиение как что-то должное. Думает, что каждую секунду на протяжении всей жизни сердце отнимается по маленьким-маленьким кусочкам. И маленьким только поначалу. С каждым годом отпадающие крупинки набухают, как перловая каша при варке, складываются одна в одну, словно цифры в игре "2048", кстати Хвановой любимой, терзают замученного и обеспокоенного шатена, не давая ему спокойно закончить новый рисунок: слабость в теле не восполняется пищевой энергией – аппетита просто-напросто нет, головокружение перемешивает перед собой все краски. Хван уже который год посещает самые разные больницы, но врачи из раза в раз говорят одно и то же: «конец близок». Он и не расстраивается вовсе, на холстах рисует "здоровую" жизнь, сам отрывается по полной, иногда забывает о запретах на напитки с кофеином, алкоголь, сигареты, и сам ведь хуже себе делает. Но даже плевать как-то. Умирать – значит умирать красиво: с прокуренными лёгкими, пропитой печенью и разбитым сердцем – все как надо. И только одно Хёнджину покоя не даёт: душа-то ведь все ещё целая, нельзя умирать, значит. Но поздновато опомнился, думать об этом стал. Ладони трясутся под гнётом капельницы, голова ходуном ходит, не даёт ни одну мысль додумать. И донорская очередь тянется слишком медленно. Со скоростью улитки, что самая последняя приползает к листочку и теперь лишь остатки объедает. Но объедает хотя бы что-то, хотя бы понимает, что ещё немного – и можно выдохнуть, присосавшись к какой-нибудь тёплой трубе с осознанием, что жизнь продолжается. Дураков, что хотят прожить ещё одно жалкое десятилетие с "чужой грудью" слишком много, а из идиотов, желающих им свое сердце отдать, один на тысячу найдётся, хоть каждому по кусочку раздавай, да ведь даже так на всех не хватит. Что уж там, (разведите руки в стороны, головой подергайте и глаза закатите, будто кого-то саркастично восхваляете), на всех. На одного только Хёнджина нужно самое здоровое, наполненное любовью к людям, рисованию и сигаретам, отличающееся полной отстраненностью от смерти и всего плохого. Здоровое – вечно живое, так Хван думает. Не слишком ли планку завышает, когда думает о бессмертии и равнодушном спокойствии? Будто бы не понимает, что всему в этом чёртовом мире настанет конец. Или не хочет понимать? Пле-вать. – Давно здесь сидишь? – Года четыре, может пятый пошёл. Не помню, сбился. А ты? – А я, – неловкая пауза. – А я около пятнадцати минут. Нелепая улыбка незнакомца теплом разливается по телу, разгоняет все тучи внутри, восполняет "сердечные" недостатки. От разницы во времени почему-то становится слишком обидно, даже ладони в кулаки сжимаются, случайно пальцами похрустывая. – А чего пришёл вообще? Странная формулировка не менее странного вопроса. Но блондин и не прочь поболтать на эту тему. – Анализы сдать, а дальше... Как пойдёт. – Как пойдёт... И у меня вот так пошло. Теперь торчу здесь как минимум пару месяцев в году. «И каждый день врачи талдычат: завтра.. Завтра. Все кормят идиотскими завтраками» – шатен жалеет нового знакомого, решает не посвящать в тему неприятностей или принимает друга за брата по несчастью, он ведь не спроста здесь. – Сердце? – тихо спрашивает светловолосый. Хван в ответ только усмехается, а внутри будто цунами все кругом рушит. – Сердце, значит. Я Феликс. Будто бы наугад спрашивал, но так уверенно. – Хван... Хван Хёнджин, – запинается тот. – А как ты? – Да у тебя на лице все написано. И вправду, словно на лбу записка висит: "я дурак с умирающим сердцем, найдите мне идиота". Полный дурак. И не совсем полный идиот. Или наоборот? – Ладно, мне пора. Феликс уходит в противоположном от Хёнджина направлении, даже не взглянет на него, может быть, в последний раз. Ли – идиот, освещающий дорогу каждому человеку, что встретится ему на пути, но никак не самому себе. Блуждает по каким-то тёмным тропам, каждую ночь просыпается от кошмаров в холодном поту. Приснится ему, что еж улитку, добирающуюся до листа съел – расплачется во сне, слишком обидно. Врачи говорят, что такое поведение вполне нормально, это просто побочки от каких-то там таблеток. Никаких проблем с моральным здоровьем, физически закален, как свежий огурчик. Жить бы и жить ещё, но идиотам не такая жизнь нужна, она не нужна им в принципе. И единственное, что Феликс понимает – он отрывает свое сердце, наполненное любовью к людям и солнцу, но не отличающееся отстраненностью от смерти, иначе бы у самого себя жизнь не забирал. – Хван Хёнджину? Трансплантацию? – врач чешет затылок. В ответ лишь короткий, но уверенный кивок. Одна группа крови, сердце размером с чужое. Надо же, и ведь нашёлся этот идиот, прочитал невидимую записку, мысленно приклеенную на лоб. Помешал колючему ежу прикоснуться к склизкой улитке. Теперь Хвану все противно. Запал ведь на Феликса и умирать собрался уже завтрашним днем. Лёгкие прокурены, печень пропита, сердце наконец трепещет. А теперь какой-то анонимный человек захотел через сутки провести операцию. Какой такой идиот захотел отдать свою жизнь дураку? – Мы, наверное, больше никогда не встретимся, – Ли грустно улыбается. – Врачи сказали, что я абсолютно здоров, и никакого "как пойдёт" не будет. Врет слишком нагло и не краснеет, заставляет шатена поверить и разочароваться, просит записать номер своего телефона и палаты, в которой Хван добивает себя таблетками, на бумажку. Собирается, якобы, навещать его иногда. "7" последняя цифра номера, накаляканного на обрывке листа. "7" – нумерация палаты. "7" – число смерти. – Был рад с тобой пообщаться, Джинни. – Спасибо, Феликс. Солнечный силуэт растворяется на выходе и оборачивается так, будто знает, что они ещё встретятся. Хирургический стол, сердце того самого неизвестного в растворе и Хван Хёнджин под наркозом. Он не нуждался в этом, он ради Феликса, правда. Поверил его бездонным тёмным глазам, подумал, правда придёт. Теперь сердцем чувствует любовь к людям и солнцу, а к рисованию и сигаретам как-нибудь пристрастится снова, только вот смерть, забившаяся в угол, немного его пугает. Совсем чуть-чуть. Очнувшись от наркоза, на радости, набирает уже выученный наизусть номер, но трубку никто не берет. Краем уха улавливает тихий звук, доносящийся из коробки, что стоит на тумбе подле кровати. Аккуратно поднимает крышку и находит телефон блондина, прикрытый листом. Что-то написано аккуратным почерком: «Идиоты – они на то и идиоты, в разы глупее дураков. Никакому идиоту здоровое сердце не нужно, если оно жить помогает только другим, другим помогает – другим и надо. Теперь оно твоё, Хёнджин. Извини. Феликс.» Теперь уже в новое сердце впиваются осколки настоящего времени с болью ещё хуже той, что была раньше. Новое, яркое сердце в миг раскрошилось на миллиарды маленьких крупинок, что будут набухать, как перловая каша при варке, складываться одна в одну, словно цифры в игре "2048" ещё долгое время. Время бессмертное и с равнодушным спокойствием.